Связаны. Реальность или иллюзия

Глава 2

Зима в Петербурге наступила не вдруг. Она подкралась, как та самая сырость, что медленно пропитала стены особняка. Сначала это были лишь серебристые кружева инея на внутренней стороне оконных стекол — причудливые леса и замки, которые Ева разглядывала по утрам, прижавшись лбом к холодному стеклу. Потом — ледяные дорожки во дворе, сияющие, как полированная сталь, под скупым солнцем. А затем пришел и снег: не пушистый и веселый, а мокрый и тяжелый, хлопьями, похожими на клочья ваты из разорванной перины. Он завалил подоконники, засыпал чугунные решетки и превратил мир за окном в монохромную гравюру, где единственным цветом был тускло-желтый свет фонарей, мерцающих в ранних сумерках.

Именно в эти долгие, темные вечера Марк стал приходить чаще. Его присутствие, некогда мимолетное, как солнечный зайчик, стало более плотным и осязаемым. Он был уже не просто игровым компаньоном, а обитателем пространства Евы. И если в первой главе мы лишь наметили его контуры, то теперь пришло время вглядеться в гостя из потустороннего зеркала.

Он говорил на языке забытых вещей. Его речь была не просто певучей — она была усеяна странными и порой древними словечками. Он называл диван “софой”, пальто — “шинелью”, а конфеты — “конфектами”. Когда Ева показывала ему картинку с автомобилем, он хмурился и говорил: “А, безлошадный экипаж”. Однажды, увидев, как Адам вкручивает лампочку, Марк прошептал с благоговейным ужасом: “Электричество... Оно живое?” Эти обмолвки не пугали Еву — они казались ей естественными, как будто Марк читал другую, более старую и интересную книгу жизни.

Он носил в себе запах другого времени. Когда он был особенно близко, Ева улавливала легкий, едва уловимый шлейф — не пахнущий ни духами, ни пылью. Это была сложная смесь: воск от свечей, сухая бумага старых оберток, слабый отзвук ладана и что-то еще — как будто запах мокрого камня и речной воды в глубокой тени. Это был не домашний, не уютный запах. Запах пространства большого, пустого и прохладного — может, собора, может, библиотеки, а может, набережной в час, когда туман поднимается с Невы.

Его память была мозаикой без основы. Он мог с фотографической четкостью описать интерьер комнаты с высоким, расписным потолком и часами с маятником, которых не было в их доме. Рассказать, как выглядит определенная площадь, залитая не петроградским, а жарким, южным солнцем, и как по брусчатке цокают копыта лошадей. Но при этом он не помнил своего адреса, не знал, где его родители, и не мог сказать, как его полное имя. “Просто Марк”, — говорил он, и в его глазах пробегала тень, как от быстрого облака. Эти истории Ева слушала, затаив дыхание, а потом пересказывала Адаму, лепя из них собственный миф. Адам слушал молча, кивая, но в его глазах зажигалась тревожная искра аналитического ума. Он начал вести вторую записную книжку, тайную. На обложке было написано “Наблюдения”, а внутри он пунктуально фиксировал: “25 ноября. Е. рассказывает о “здании с куполом-луковкой и летающими внутри птицами”. Похоже на описание Исаакия. Откуда ей знать детали? Сама не видела. Приписывает М.”.

Марк был вежлив, но с Адамом держался на расстоянии. Он не игнорировал брата — напротив, он как будто изучал его. Когда Адам читал Еве вслух, Марк садился в ногах кровати и внимательно следил за его губами, словно сверяя текст со своей памятью. Он никогда не дотрагивался до вещей Адама, но однажды Адам нашел на страницах своего школьного учебника по истории едва заметные, карандашные пометки на полях. Не слова, а странные значки, стрелочки и вопросительные знаки напротив описания Петербурга XIX века. Это был не почерк ребенка. Это был аккуратный, старомодный почерк. Рука дрогнула у Адама, и он никому не сказал об этой находке, но с тех пор стал чувствовать на себе взгляд. Будто Марк был исследователем, а они с сестрой — интереснейшим, живым экспонатом.

Ключ к разгадке (и одновременно к новой тайне) пришел от самого Марка. Как-то раз, когда за окном бушевала настоящая пурга, завывая в трубах, они сидели втроем (вернее, вдвоем для Адама) в детской. Адам штопал свой собственный носок, серая нить мерно скользила в игле. Ева рисовала. Марк, сидя на своем обычном месте у радиатора, вдруг сказал тихо, глядя не на них, а в самую сердцевину метели за окном:
— Я не могу уйти дальше, чем на сто шагов от нашего двора. Пробовал. Становится... пусто. И шумно. А здесь — тихо.

Ева отложила карандаш.
— Почему?
Марк повернул к ней лицо, и оно впервые показалось не мальчишеским, а древним и усталым.
— Потому что я не совсем здесь, Евочка. Я —как эхо. Эхо звучит только в том помещении, где его родил крик. Ваш двор... этот дом... они для меня — стены того помещения. Здесь я слышу вас отчетливо. А там — только общий гул.

Адам замер, не поднимая глаз от штопки. Его ум, острый и логичный, ухватился за фразу. “Наш двор”. Не “этот”, а “наш”. Как будто Марк имел на него какие-то права. Или память.

— А откуда ты пришел? — спросила Ева, не испугавшись, а с горячим любопытством.
Марк помедлил, его взгляд стал расфокусированным, будто он вглядывался в себя.
— Был свет. Очень яркий и теплый. Потом — долгий путь в темноте и тряске. И звук... похожий на удар грома, но близко-близко, внутри. Потом — тишина. А когда я открыл глаза, я увидел тебя. Ты смотрела на меня из коляски. И во дворе лежал снег. Как сейчас.

В комнате повисло молчание, нарушаемое только завыванием ветра. Адам мысленно прикинул: Ева в коляске. Им было три года и несколько месяцев. Зима. Они уже жили в этом доме в Петербурге. Авария была давно, в Италии. Марк не мог видеть Еву в коляске в Венеции. Значит, он “появился” здесь. Или... его “крик”, породивший это эхо, прозвучал здесь.

— Ты помнишь что-то до света? — тихо спросил Адам, нарушая свое негласное правило не обращаться к пустоте напрямую.
Марк вздрогнул, как будто голос Адама выдернул его из глубокой воды. Он посмотрел на брата, и в его глазах мелькнуло что-то вроде признательности и боли.
— Помню коридор. Длинный, с черно-белым полом, как шахматная доска. И дверь в конце. На двери — номер. Семнадцать. Я бежал к ней, потому что... потому что за мной гнался тот гром. Но я не успел.