Связаны. Реальность или иллюзия

Глава 3

Весна в Петербург пришла обманчиво. Сначала отступил лютый мороз, и на смену ему пришла пронизывающая сырость, которая впивалась в гости глубже, чем любой январский холод. Потом снег потемнел, стал зернистым и тяжелым, оседая грязной пеленой. И наконец, в один ветренный апрельский день, когда небо было цвета мокрой тряпки, дворник, старый, молчаливый Геннадий, прорубил во льду замерзшей дворовой лужи первые черные проталины. Они зияли, как раны на белой коже мира, и из них поднимался пар — призрачный, невесомый, похожий на души ушедшей зимы.

Именно в это время перемен, когда границы между льдом и водой, землей и небом становились зыбкими, Адам обнаружил Лес.

Это случилось в одну из суббот, когда родители, что было редкостью, уехали на весь день — “решать вопросы”, как мрачно сказал отец, пряча глаза. Дом затих, наполнившись тем особенным звонким эхом, которое бывает только в пустых жилищах. Адам, почувствовав странную, почти головокружительную свободу, решил исследовать территорию за пределами двора — не по булочным и аптекам, а по диким местам. Ева, разумеется, была с ним. А следом, как тень от облака, плыл и Марк.

Они шли вдоль Обводного канала, где вода была маслянисто-черной и несла на своей поверхности радужные разводы машинного масла. Потом свернули в лабиринт промзон — мир кирпичных сараев с выбитыми стеклами, заборов с кричащими граффити и высоких, покосившихся труб, молчащих уже много лет. И там, за ржавыми воротами какого-то заброшенного пивоваренного завода, он и открылся им.

Таинственный лес

Это не был лес в буквальном смысле. Это был бурелом цивилизации, место, где природа медленно и неуклонно отвоевывала свое. Сначала они увидели деревья — чахлые, кривые березы и тощие клены, проросшие прямо сквозь асфальт, разломив его своими корнями, белыми и жилистыми, как обнаженные мускулы. Корни эти не просто цеплялись за землю — они хватались за нее, вписались, обвивали осколки кирпича и ржавые трубы, создавая сюрреалистические скульптуры борьбы.

Потом открылось пространство: огромный пустырь, заваленный скелетами машин. Старые “Волги” и “Москвичи” поросли мхом и ржавчиной, их стекла были слепы, а салоны превратились в миниатюрные оранжереи для лопухов и крапивы. Дальше высились горы спиленных стволов, сложенных в хаотические штабеля — чья-то забытая, ненужная древесина, почерневшая от времени. А над всем этим царил главный гигант — каркас огромного, недостроенного или полуразрушенного ангара. Его металлические ребра, покрытые патиной рыжего и бирюзового цветов, уходили в серое небо, как кости доисторисческого зверя. Сквозь дыры в крыше лился пепельный свет, ложась на землю причудливыми пятнами.

Воздух здесь был другим. Он гудел тишиной — не мирной, а насыщенной и плотной. Пахло не городской пылью, а влажной прелостью листьев, грибами, металлом и чем-то еще — сладковатым и гнилостным, как запах прошлогодних яблок. Здесь было тихо, но тишина эта была живой: в ней слышался скрич ветра в ребрах ангара, журчание талой воды где-то под грудой мусора, далекий стук дятла по металлической балке, отдававшийся странным, церковным звоном.

— Вот это да... — прошептал Адам, и его голос был поглощен пространством без эха. Ева замерла, широко раскрыв глаза. Она не боялась. В ее душе, вечно тоскующей по чему-то нездешнему, это место отозвалось глубинным, древним звоном. Это был пейзаж ее внутреннего мира, вывернутый наружу: запутанный, меланхоличный, прекрасный в своем упадке.

Но самое странное произошло с Марком.

Как только они переступили невидимую границу леса, Марк изменился. Его обычная полупрозрачность, его “эхообразность” куда-то исчезли. Он стал плотнее и реальнее. Его веснушки будто проступили ярче, подошвы его старомодных ботинок начали оставлять легкие вмятины на влажном грунте. Он не сказал ни слова, но его лицо выражало шок, узнавание и невероятное облегчение.

— Марк? — позвала Ева.
Он обернулся к ней, и на его лице впервые была не мальчишеская, а какая-то взрослая, острая радость.
— Здесь... тихо по-другому, — сказал он, и его голос звучал четче, без привычного отзвука. — Здесь тот шум... тот гул... он почти не слышен. Здесь можно дышать.

И он сделал глубокий вдох, полной грудью, как человек, вырвавшийся из душного подвала. Адам наблюдал за этим, и тревога в его сердце сменилась жгучим любопытством. Он снова достал свою записную книжку, но не “Атлас”, а “Наблюдения”. “14 апреля. Локация: заброшенная промзона за пивзаводом. М. (как описывает Е.) проявляет признаки “усиления”. Отчетливо видит его мимику через призму реакций Евы. Она утверждает, что его следы видны на грунте. Проверил: рядом со следами Евы — вмятки, похожие на отпечатки небольшой обуви. Но обуви нет. Грунт просто продавлен. Объективно.”

Лес стал их тайной страной. Они приходили сюда все чаще. И каждым разом открывали его новые тайны.

Поляна с часами

В самой глубине, под тенью ангара, они нашли круглую площадку, где асфальт полностью исчез, уступив место мягкому мху. А в центре, как артефакт погибшей цивилизации, стояли огромные, напольные часы. Деревянный корпус был изъеден, стекло разбито, маятник застыл навеки. Но циферблат, покрытый паутиной, все еще был виден. Стрелки замерли на времени 4:17. Ева почему-то запомнила эту цифру. А Марк, увидев часы, побледнел и прошептал: “Я их знаю... Они тикали в том коридоре...”.

Лавка наблюдателя

У самого края Леса, прислонившись к кирпичной стене, стояла старая, рассохшаяся скамейка. С нее открывался странный вид: с одной стороны — их дикий, заброшенный мир, с другой — через дыру в заборе — обычный городской двор, где сушилось белье и играли дети. Сидя на этой скамье, Марк мог подолгу молчать, глядя то туда, то сюда, как будто сравнивая. Однажды он сказал: “Здесь я будто на границе. Вижу оба берега. Но на тот берег мне прохода нет. Там я — никто. Пустота”.