Сыграем? По моим правилам

Глава 9. Лида

Первая пара по философии проходит в одном из самых больших залов Академии. Скорее всего, это место, где раньше проводились балы. Парты, доска и стеллажи с книгами смотрятся несуразно среди лепнины, десяток полотен и зеркал. Словно две реальности соединились.

Профессор Гольдфайн Петр Ильич — пузатый старичок маленького роста — встречает всех с улыбкой. Его костюм, словно сшитый век назад, вызывает легкое недоумение.

— Он только выглядит таким милым, — неожиданный голос Розы заставляет обернуться. — Во время экзамена Гольдфайн превращается в настоящего нациста. Так писали в группе, во всяком случае.

— Обижаешься? — подтягиваю лямку рюкзака.

Проблемно посмотреть в глаза соседки, чувствую непонятную мне вину. Хотя я бы и слова не убрала из своей громкой претензии Бирну. Парень явно избалован вниманием и чувствует себя королем. Никогда таких не понимала и не поддерживала.

— Скорее, злюсь. Сколько раз я тебя предупреждала? Ладно, — вздыхает, — пойдем, пока не заняли последнюю парту, — бесцеремонно хватает за руку и тянет туда, куда уже присели три девчонки.

Мы опоздали. Нам достается свободная первая.

Как только тетради были выложены из рюкзаков, на весь бальный зал одновременно зазвучали различные, короткие звуки оповещений на телефоны. Даже на мой, старенький и потрепанный, с одной большой трещиной на экране. От такой какофонии дурно.

«Свод новых правил», — гласит тема сообщения капслоком. Автор — Аноним.

Ну конечно! Когда все в курсе, какое имя скрывается под этим анонимом. Хочется закатить глаза.

Пробегаюсь по строчкам, и волосы на макушке встают дыбом. В грудной клетке вспыхивает пожар от злости, негодования и дурацкой обиды. Вот бы вскочить с места и крикнуть на весь зал: «Вы правда собираетесь им следовать?» Это бесчеловечно, неправильно, низко!

«1. Отныне все новенькие Ададемии будут принудительно находиться на карантине, пока мы не поймем, что они безопасны и не несут угрозы нашему укладу.

2. Им запрещено посещать все мероприятия, вечеринки, закрытые общества и… заводить друзей.

3. Общение с новенькими карается незамедлительным включением в игру.

4. Конец карантина определяется индивидуально и зависит от поведения новенького».

— Что значит карантин? — поворачиваюсь к Розе. Цвет ее лица сменился на землистый, словно ее сейчас стошнит. Буквами.

— То и значит! — отвечает охрипшим голосом. — Карантин — это изоляция. Значит, все новенькие изолированы ото всех. Всеобщий байкот.

Конечно же, я знаю, что это за слово. Но мне нужно было убедиться, что я правильно все поняла. Мозг отказывается принимать странные правила как что-то логичное, разумное и адекватное. Пусть мы и учимся в старинной усадьбе, живем то в современном обществе, где придуманные Грехом правила — не что иное, как диктатура и авторитаризм. В общем, безумие!

По залу слышны шепот, возня, кто-то тупо посмеивается. На своей спине я чувствую миллионы взглядов, когда присутствующих от силы человек пятьдесят. Становится душно в большом помещении, и разряженным воздухом невозможно дышать.

— За что? — скашиваю взгляд на соседку. Та не отсела, но через силу продолжает разговаривать.

— Лучше уточнить у Греха. Ты как раз не договорила с ним в столовой, — не без едкого сарказма отвечает.

Розе страшно.

Господин Грех… Карандаш в моей руке ломается, острые грани оставляют белые неровные следы.

— Если все собрались, мы можем начинать, — профессор Гольдфайн протирает крошечные очки и обводит взглядом присутствующих.

Лекцию я не записываю. В моей голове крутится заезженная запись с правилами, и почему-то они проговариваются вслух голосом Бирна.

Неуютно проживать каждую минуту в Академии. Я не просто стала здесь лишней, я оказалась ненужной, неправильной, мешающей устоявшемуся укладу, который и не стремилась разрушать.

Мне не терпится сходить к директору и рассказать о происходящем в этих стенах, но вовремя вспоминаю, что я — нищая стипендиатка среди богатых мажоров, которые платят огромные деньги за обучение и имеют весомое слово. Да и мама… Что будет с ней?

Мой внутренний пытливый сыщик в борьбе за справедливость покрывается красными пятнами от возмущения и роптания.

В какой-то момент я обнаруживаю, что Розы со мной больше нет. Во время лекции она вышла из аудитории, и… пропала. Ее вещи остались лежать на соседней от меня парте, ручки и текстовыделители валяются по всему столу. Она так и не вернулась в класс, а на мои вопросы никто не отвечал.

— Вы видели Розу? — ловлю какую-то девчонку у входа из аудиторию.

Молчание.

— Эй! Я не прошу со мной дружить! Я спрашиваю про вашу однокурсницу! — кричу в спину парню, вальяжно уходящему в неизвестном мне направлении.

Снова молчание. Тишина. Чей-то смех, чужие голоса.

— Хорошо, можете не говорить, напишите, укажите, где вы ее видели и все, — едва расцепив зубы, прошу.

Ответа нет. Все уткнулись в телефоны, в тетради. Кто-то разговаривает между собой. На меня не просто ноль внимания, я для них — настоящая невидимка.