Сыграем в любовь?

1

Тея

— Это какая‑то шутка? — протираю нервно кисть раствором, чтобы удалить остатки краски, и так увлеклась, что ворс аж хрустит от чистоты.

Передо мной стоит отец, глядит прямо, строго, решительно.

За его спиной, в дверях — воплощение всего, что мне ненавистно, в образе одного‑единственного человека.

Андрей Одоевский — промышленный магнат, ежедневно наносящий урон природе. Из‑за таких, как он, однажды всё человечество погибнет. Но и этого мало: он по совместительству также был сводным братом моей лучшей подруги и всё детство изводил меня придирками, подкидыванием лягушек в рюкзак и прочими глупостями.

В мире нет ничего настолько отвратительного для меня, как этот человек. Заносчивый, высокомерный, бесчувственный, холодный и привыкший получать всё по щелчку пальцев. Причём буквально всё. В данном случае — меня.

— Я не собираюсь замуж ближайшие десять лет. Тем более за него, — тыкаю в лицо Одоевского вонючей кистью и с удовольствием наблюдаю, как по безупречно белой рубашке растекаются жирные брызги от моего невинного на первый взгляд движения.

Он — это порядок, я — хаос.

Моя мастерская похожа на место преступления. Только вместо биоматериала тут краски, тряпки, холсты, растворы и палитры. Да я и сама вся в цветных брызгах, потому что сегодня настроение такое — побрызгать.

Жёлтая краска на ногах, голубая — на руках, красная — в районе груди.

Одоевский оглядывает меня, но, кажется, смотрит сквозь одежду. От чего ощущаю себя нагой.

— Не льсти себе, — усмехается Андрей, — через десять лет ты уже будешь залежалым товаром.

Вспыхиваю и оглядываюсь на отца.

— Ты слышишь это?!

Папа вскидывает миролюбиво руки, требуя перемирия, пока Андрей окидывает брезгливым взглядом мастерскую в поисках чистой тряпки, чтобы стереть пятна с рубашки.

— Правда хочешь, чтобы к твоей дочери относились как к вещи?! — от возмущения игнорирую обоих, хоть и считываю их желания легко и почти не глядя.

Это ж в какой вселенной папа решил, что я соглашусь стать женой Одоевского?! Он что, пьяный или что?

— Тише, Тея, — трёт устало брови в попытке остановить мою истерику, — ты же прекрасно знаешь, что я не принимал бы такие радикальные меры, если бы не обстоятельства…

Воинственно скрещиваю руки на груди, слушая отца. Но краем глаза всё равно слежу за этим мужланом.

Он на десять лет меня старше, и мы с Маринкой, его сводной сестрой, из кожи вон лезли, чтобы испортить ему свидания в детстве. За что Андрей нам всегда холодно и расчётливо мстил. Это началось, когда нам было лет по восемь, и продолжалось до тех пор, пока он не съехал.

Подруга терпеть не могла своего братца и всегда говорила о нём гадости. Оно и понятно: ведь Одоевский от первого брака, и мать его была не самой, так сказать, адекватной женщиной.

Одним словом, я слышала о его семье и о нём самом только негативное. Впрочем, он и сам прекрасно справлялся с тем, чтобы его все не любили. Женщин за людей не считал, менял как перчатки. Маринку просто игнорировал, и они не общались с ним вообще никак.

Единственный человек, которого он уважал, почему‑то был мой отец. Они подружились внезапно и как‑то крепко. Часто проводили время вместе, и мне приходилось иногда терпеть общество этого женоненавистника. Правда, отец никогда не настаивал на том, чтобы и я подружилась с ним. Ведь оба понимали, что это невозможно.

— Плевать мне на твои обстоятельства, — фыркаю надменно, когда Андрей наконец находит пачку влажных салфеток и принимается протирать пятна.

Только чёрта с два он их ототрёт. Не поможет.

— Если ты хочешь закончить учёбу и открыть студию, как планировала, то тебе придётся пойти на мои условия, дочка.

Нет, он точно сошёл с ума!

— Ни за что!

— Наш бизнес под ударом, я почти разорён!

— С тобой‑то понятно! — огрызаюсь смело, — а ему зачем? Какая выгода?!

Андрей встречает мой воинственный взгляд. Глаза у него цвета грозового неба, устремлены прямо на меня. И, клянусь, если бы я не была сейчас такой злой, то, наверное, испугалась бы.

— Успокойся, — холодно отзывается моя главная неприятность, — всего лишь игра для прессы, — уверяет он. — Никаких обязательств, никаких «дорогая, где мои носки?». Просто улыбаемся на фото и разъезжаемся, как только я решу проблемы твоей семьи. Для меня это статус в определённых кругах, образ семьянина и стабильного бизнесмена, в первую очередь. Максимум полгода — и разбежимся.

Голос звучит насмешливо, взгляд издевательский, тон — надменный.

Ненавижу!

Но во фразе как будто проглядывает здравый смысл.

— Честно? — вопрос глупый.

Не хватит пальцев одной руки, чтобы сосчитать, сколько раз Одоевский обманывал меня. Например, когда сказал, что у меня на хлебе не шоколадная паста, а дерьмо.

Андрей и отец кивают одновременно. Я перевожу взгляд на родителя и, слегка понизив голос, говорю папе:

— Я подумаю, если добавишь в контракт пункт, по которому он не смеет ко мне прикасаться.

Папа удивлённо вскидывается, Андрей усмехается, и оба кивают.

Выдыхаю, вновь ощутив твёрдую почву под ногами. Шесть месяцев, чтобы спасти честь семьи? Вроде бы и не великая плата.

— А что будет с твоей репутацией через полгода? После развода? — обращаюсь напрямую к этому наглецу.

— Тогда и посмотрим, — он комкает салфетку в крепкой, загорелой руке и метким броском закидывает её в большую мусорку у входа.

Отец выдыхает с видимым облегчением и оборачивается к приятелю.

— Что ж, это было нелегко. Но, кажется, есть перспективы.

Брюнет кивает, и они оба выходят из мастерской, оставляя меня одну обдумывать этот внезапный разговор.

Возможно, эта авантюра и поможет отцу в делах. У меня не было и нет каких‑либо серьёзных отношений, так что я могу себе позволить небольшую брачную аферу.

Разворачиваюсь к холсту, макаю кисть в ярко‑зелёную краску и брызгаю на полотно зло. Но перед глазами стоит только взгляд серых мужских глаз и его насмешливая ухмылка. Он ведь с порога знал, что у меня нет выхода и мне придётся принять условия игры.