Сыграй, для меня!

Глава 1. Когда гаснет свет.

Небо было затянуто серыми, тяжёлыми тучами, как будто сама природа скорбела вместе с теми, кто собрался на старом кладбище. Ветер лениво трепал края чёрных пальто и фатов, приносил с собой сырость и запах увядших хризантем. Моросил мелкий дождь, тонкой вуалью оседая на лицах людей, собравшихся здесь не по своей воле, а по долгу, по памяти, по страху.

Все стояли молча. Только всхлипы женщины на заднем плане прорывались сквозь тишину. Мужчины молчали, угрюмо опустив взгляды, будто опасались встретиться глазами друг с другом.

В центре процессии стоял гроб, обитый чёрным бархатом, украшенный золотыми узорами. Он был открыт. Внутри лежал Витторио Манчини — легенда, глава итальянского мафиозного клана, человек, имя которого заставляло содрогаться даже самых закалённых.

Перед гробом стоял его сын — Рафаэль Манчини. Высокий, статный, с резкими чертами лица. Его тёмные глаза горели не только скорбью, но и чем-то ещё — неясным, острым, как лезвие ножа. Он не плакал, но пальцы его дрожали, когда он поднял руку, чтобы коснуться холодной ладони отца.

— Папа... — прошептал он, почти беззвучно. — Ты всегда говорил: никогда не показывай слабость. Даже в смерти... И вот ты лежишь здесь. Непобеждённый. Но мёртвый.

Он взглянул в лицо отца. Оно было спокойным, почти благородным. Словно Витторио просто заснул. Рафаэль вдруг ощутил пустоту. Ни страх, ни боль — а именно зияющую дыру, куда словно провалилось всё, чем он был.

Сзади к нему приблизился дядя Джулиано, старший брат Витторио.

— Ты должен быть сильным, Рафаэль, — негромко сказал он. — Теперь всё на тебе. Семья, бизнес, имя. Всё.

Рафаэль кивнул. Он чувствовал взгляды: людей клана, союзников, врагов, даже полиции — все ждали, какой шаг он сделает теперь. Он знал — слабость недопустима.

Священник, одетый в чёрную сутану, поднял руки и начал произносить заупокойную молитву. Молитва звучала глухо, неотрывно. Как набат.

Когда молитва закончилась, два гробовщика подошли к гробу. Один из них тихо произнёс:

— Пора...

Рафаэль в последний раз взглянул на отца. В груди что-то сжалось.

— Ты учил меня держать удар. Учти, я запомнил. — Его голос был почти шёпотом, но в нём чувствовалась клятва. — Я сохраню имя Манчини. И никто не посмеет забыть, кто ты был.

Механизм тросов заскрипел. Гроб начал медленно опускаться в землю. Женщина в первом ряду — тётка Мария — всхлипнула и перекрестилась. Кто-то опустил голову, кто-то — шепнул: requiescat in pace.

Рафаэль стоял как статуя. Ветер бил в лицо, пальцы были мёртвы от холода. Но он не двигался.

Он знал — с этой минуты он стал другим. Наследником. Главой. И, возможно, смертником.

Рафаэль стоял у свежей могилы, пока люди начали расходиться. Кто-то опускал голову в молчаливом уважении, кто-то просто отворачивался и уходил, будто это был конец спектакля, а не жизни человека, державшего под контролем полгорода. Только один человек остался рядом с ним — дядя Джулиано.

Он был полной противоположностью своему брату. Худощавый, с чуть вьющимися седыми волосами, он выглядел скорее профессором, чем человеком, когда-то державшим в руках пистолет. На нём был серый, поношенный плащ, и в руках — чёрный зонт, который он больше держал из вежливости, чем по необходимости.

— Он был великим, — сказал Джулиано тихо, глядя на надгробие. — Но слишком жестоким даже к себе.

Рафаэль медленно повернул голову.

— Он был тем, кем нужно было быть… в том мире, где не прощают ошибок.

— А теперь этот мир твой, да? — Джулиано слабо усмехнулся. — Ты уже решил?

Рафаэль молчал, а потом кивнул.

— У меня нет выбора.

Джулиано вздохнул, словно слышал эту фразу раньше. Словно она была проклятием, передающимся по крови.

— У каждого есть выбор, Рафаэль. Даже у меня он был. Я ушёл. Я больше не носил оружие, не ходил в дорогих костюмах, не решал чьих-то судеб на совещаниях в подвале. Я выбрал другой путь — музыку, покой... свободу.

Рафаэль скривился, глядя на чёрную землю.

— А ты не думаешь, что свобода — это роскошь, которую мы не можем себе позволить? Я сын Витторио Манчини. Ты брат Витторио Манчини. И как бы ты ни играл на скрипке — фамилия звучит громче любой симфонии.

— Но она не должна звучать как приговор, — мягко ответил Джулиано. — Ты можешь изменить правила игры. Сделать это по-своему.

Рафаэль всмотрелся в дядю. У того в глазах была печаль — старая, глубокая, знакомая тем, кто много терял. Но была там и вера. Непрошибаемая, как у человека, который знает, что его путь хоть и тяжёлый, но правильный.

— Ты думаешь, я справлюсь?

— Нет, — честно ответил Джулиано. — Но ты попытаешься. А значит — ты уже лучше, чем был твой отец.

Рафаэль отвёл взгляд. Его сердце сжималось от ответственности, страха, боли. Он вспоминал, как сидел на коленях у отца, как тот учил его целиться, вести переговоры, давать понять, кто в комнате главный.

"Мир не уважает доброту, сын. Мир уважает силу."

А теперь он — тот, кто должен держать клан. Решать, кому жить, а кому — нет. Он чувствовал, как на плечи уже ложится невидимая тяжесть.

— Я не могу быть другим, — тихо сказал Рафаэль. — Я должен продолжить его дело. Иначе всё, что он построил, исчезнет.

— Или станет чище, — добавил Джулиано. — Ты не обязан быть копией. Будь собой. Хотя бы попробуй. Это всё, что я прошу.

Рафаэль кивнул. Впервые за день — медленно, тяжело, но с решимостью. Он протянул руку дяде, и тот пожал её.

— Спасибо, — сказал Рафаэль. — Но путь, который я выбрал… может быть, ты не одобришь его.

— Рафаэль, я не одобрил путь и своего брата. Но это не мешало мне его любить.