Сыграй на струнах моей свободы

Глава 24

Кларибель Рич, 8 лет назад

Я хотела бы запечатлеть в памяти то, чего потом никогда не смогу увидеть. Маму. Такой, какой она была дома – хлопотливую, постоянно что-то напевающую. Переступая порог нашей квартиры, она менялась до неузнаваемости. Все рабочие моменты она оставляла там, где мир знал ее совсем другой.

Хотя мне мама нравилась любой, вне зависимости, готовила ли она нам с папой ужин или брала в руки гитару и начинала творить волшебство.

— Клари, детка, если будешь так мучить гитару, она обидится и никогда больше не захочет с тобой дружить! – пошутила мама.

Я действительно истязала гитару, как только могла. Мозоли на пальцах служили напоминанием о том, какое бесчисленное количество раз я проводила по струнам.

Некоторым талант давался с рождения. Такие люди не проводили часы за тренировками и не стирали пальцы в кровь. Однако существовал и другой тип таланта – выработанный потом и бесчисленным количеством упорного и утомительного труда. Я относилась как раз к таким «дарованиям». Когда я впервые провела по струнам, всем вокруг показалось, что гитара молит о помощи и ее срочно нужно отобрать. Однако, я была не намерена сдаваться. Во мне горел тот невероятный максимализм, который позже незаметно, и вроде бы, безвозвратно погас.

Я боролась с гитарой так, словно она была диким животным, которого нужно приручить. Мы далеко не сразу поладили, но вспоминая то время, я понимаю – прежняя я была хоть и ниже ростом, но в сотни раз сильнее духом.

— Не дави на творца. Возможно мы становимся свидетелями рождения нового хита, – шутливо пожурил маму отец, присевший рядом с чашкой горячего кофе в руках.

Я притворно нахмурилась.

— Разве ты не говорила, что старание – лучший путь к успеху?

— Именно так, – тут же отозвалась мама. — Однако гитара особенный инструмент, детка. – Она пододвинулась ближе и взяла музыкальный инструмент в свои волшебные руки. — Если ты чувствуешь и понимаешь ее, она почувствует и поймет тебя. – Мама провела по струнам, и получившийся звук, в отличие от моего, был похож на мелодию, а не на песню мартовских котов.

— Мне никогда не понять ваших философских штучек, — вздохнул папа, делая глоток из чашки. – Возможно, Клари пошла в меня и напрочь лишена слуха?

Заметив, как я надула губы, мама поспешила уверить меня в обратном.

— Не гитара, так пение. Твой голос прекрасен, малышка.

Тут папа спорить не стал. Когда я взглянула на него, он молча поднял вверх большой палец.

Мама же вернула мне гитару.

Я знала, как дорог был для нее этот инструмент, но она так легко отдавала его на растерзание. Словно все порванные по моей вине струны становились вкладом во что-то большее, чего я пока что не могла понять.

— А сейчас мне нужно позвонить Джону, – сообщила мама, поднимаясь с дивана.

Джон, худощавый парень не очень-то улыбчивый парень, был маминым агентом. Несмотря на долгое сотрудничество с мамой, он редко появлялся в нашем доме и уж точно не был другом семьи. В общем-то, я знала, какие обязанности он выполнял, но совершенно не знала, какой он человек. Это темное пятно, которое тогда меня совсем не беспокоило, после принесло немало бед…

Чарли Эль, 2 года назад

Я был слишком взрослым, чтобы из-за развода родителей плакать или кидаться вещами. Они приняли решение, ответственность за которое готовы были нести.

Я же был бессилен, раз даже совместное прошлое не заставило их передумать. Мне оставалось только успокаивать маму, обещать, что я-то уж точно не оставлю ее одну. Хотя мое присутствие, похоже, не играло для нее никакой роли.

Никогда раньше я не замечал, насколько моя мать была одержима моим отцом. Словно с его уходом для нее погасло солнце. Однако, даже смотря на ее страдания, я не мог с уверенностью сказать, что это была любовь. Во всех выпитых стаканах я видел нездоровую зависимость, даже слабохарактерность. Как бы то ни было, я все равно жалел свою мать, потому что из нас троих происходящее сказывалось больше всего именно на ней.

День за днем красота мамы увядала, а взамен ей оставались синяки под глазами и отекшее лицо. Все мои уговоры и попытки выкинуть спиртное не помогали. Она была достаточно самостоятельной, чтобы сходить в магазин и прикупить что-то еще.

Все становилось только хуже. Пока, в конце концов, я не начал запирать ее. Мне нужно было учиться, но необходимость уходить из дома, зная, что в любой момент моя мать может попасть в беду, сводила с ума.

На лекциях я размышлял о том, насколько самовлюбленным стал, раз не могу бросить учебу. Однако, внутренний голос настойчиво твердил, что я должен показать отцу, что мы прекрасно справляемся и без него.

Да, он давал деньги. Достаточно, чтобы ни в чем не нуждаться, но недостаточно, чтобы искупить свой уход. Всякий раз как я отказывался принимать новый конверт, отец пересылал его маме, а та хоть и разыгрывала оскорбленную добродетель, брала деньги не колеблясь.

В такие моменты гитара становилась для меня единственным спасением. Отец оставил мне только одно, стоящее внимания наследство – любовь к музыке.