Сын лучшей подруги: Под крышей соблазна

Пролог

Тишина в просторной гостиной была настолько густой, что я почти слышала, как оседает пыль на полках с книгами Сары. Её безупречный, выдержанный в бежевых и серых тонах интерьер, обычно такой умиротворяющий, сегодня давил на меня своей стерильной завершенностью. Именно таким и должен быть идеальный дом дружной семьи. Именно таким когда-то должен был стать и наш с Брендоном... до того дня, как я открыла бардачок его машины и нашла там чужую помаду. Я сразу заметила, что марка не та, оттенок не тот.

Три месяца. Целых три месяца я носила этот внутренний хаос с собой, как зашитый в подкладку пальто груз. Я приехала сюда, в Лос-Анджелес, в эту самую квартиру с потрясающим видом на ночные огни города, чтобы спрятаться. Нет, не от Брендона с его извинениями, которые уже ничего не значили, и нет, не от общих друзей с их жалостливыми, колючими взглядами, а от самой себя. От той наивной дуры, которой я когда-то была.

Сара, моя Сара, лучшая подруга с колледжа, мой нерушимый тыл, уезжая в свой очередной блестящий бизнес-тур с мужем по Азии, сказала: “Эмили, дорогая, оставайся тут сколько нужно. Здесь тихо, тебя никто не потревожит. Кроме Джейка, конечно. Но он – призрак. Вечно или в библиотеке медфака, или на дежурстве в госпитале. Ты его вряд ли даже увидишь”.

Кроме Джейка… Сын. Её великолепный, гениальный сын. Парень, которого я помнила вечно голенастым подростком в мешковатых баскетбольных шортах “Лейкерс”, с гитарой, на которой он отчаянно пытался выучить три аккорда, и вечными прыщами на упрямом лбу. Милый мальчик. Почти что племянник.

Резкий визг тормозов под окном, пронзивший ночную тишину, заставил меня вздрогнуть и обжечься чашкой, полной кофе. Сердце, и без того измотанное, заколотилось, как перепуганная птица в клетке. Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах. Господи, я превратилась в нервную развалину.

И в этот самый момент дверь в квартиру щёлкнула ключом. Лёд пробежал по спине. Я замерла, словно на месте преступления, с чашкой в руках, застигнутая врасплох. Я побоялась, что Брэндан решил съехать с катушек и отыграться на мне. Но была не права, к счастью.

В проёме стоял незнакомец. Высокий, на голову выше меня, с плечами, которые намертво заполнили собой всё пространство дверного проема. Он был в тёмной, почти чёрной футболке, насквозь мокрой от дождя, набрякшей и прилипшей к рельефу мышц спины и груди. Джинсы с потертостями, тяжёлые рабочие ботинки. Он скинул их, даже не нагнувшись, каким-то небрежным, отработанным движением стопы, и прошёл на кухню, не заметив меня в полумраке гостиной, освещённой лишь светом ночного города за панорамным окном.

Я могла разглядеть его в полосе холодного белого света от открытого холодильника. Чёткий, резко очерченный профиль с прямым носом и упрямым подбородком. Влажные от дождя тёмно-каштановые волосы падали на лоб. Длинные, удивительно густые ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Он залпом выпил полбутылки холодной воды, и я, заворожённая, следила, как двигается его горло, как напрягается шея. Он был… совершенно другим. Взрослым. Диким. По-волчьи опасным. И абсолютно не осознающим своего воздействия.

И тогда он повернулся. Его взгляд, тёмный, как крепкий кофе, скользнул по мне, застряв где-то в области моего старого, слишком тонкого шёлкового халата, который вдруг показался мне неприлично откровенным, и медленно, не спеша, поднялся до моего лица. В уголках его губ, полных и выразительных, заплясали весёлые, озорные чертики.

— Ну привет, — произнёс он. Голос у него был низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, от которой по моей коже побежали крошечные электрические разряды. — Эмили-из-маминых-рассказов. Я тебя почти не узнал.

Он сделал шаг вперёд, выходя из полосы света, и теперь от него пахло не просто ночным городом и свежим дождём. Пахло кожей, мужским парфюмом с нотками сандала и чего-то ещё — пряного, дикого, первобытного, от чего слегка закружилась голова.

— А я тебя, — мой собственный голос предательски дрогнул, сорвался на полуслове, — наоборот, совсем не узнала.

Он тихо усмехнулся, и это было не по-мальчишески дерзко, а по-взрослому — спокойно, уверенно и откровенно оценивающе.

— Да, я уже не тот пацан, что пытался стащить твои сигареты из сумки. Прости за внешний вид, только что с двенадцатичасового дежурства в скорой. Мечтал только о горячем душе.

Его взгляд снова медленно, не скрывая интереса, почти осязаемо проплыл по мне — от моих растрёпанных, некрашеных уже три месяца волос, по лицу, по шее, скользнул по вырезу халата, дальше — по моим босым ногам. И в тот самый момент, под этим взглядом, я с ужасной, обжигающей ясностью поняла страшную вещь. Вся моя броня, вся та стена, которую я так тщательно выстраивала все эти месяцы, чтобы снова не пораниться, чтобы меня больше никогда не могли достать, — она треснула. Не просто дала трещину, а рассыпалась в прах с первого же его взгляда. И под ней не оказалось старой, заживающей раны. Под ней оказалась абсолютно голая, живая, забывшая о прикосновениях и потому жадная до них кожа. Вся моя кожа загорелась и заныла от внезапно нахлынувшего желания.

А он стоял в двух шагах. Сын моей лучшей подруги. Плоть от плоти Сары. И смотрел на меня так, словно уже всё это читал на моём лице, будто бы уже заметил мою предательскую дрожь в конечностях и чувствовал, как бешено стучит моё сердце.

И где-то в самой глубине души, в самом тёмном и потаённом её уголке, куда я боялась заглядывать, прорезался крошечный, испуганный, но неумолимо-упрямый голосок: “Эмили, ты в самой настоящей, самой страшной опасности в твоей жизни”.