Сын путешественника

II. Лето в Смородинах

А через час поднялся ветер, шквалом прижав всё живое к земле. Захлопали ставни. Горизонт заискрился в грозовых клубах. И Алексей Гордеев с тоскою понял, что заночевать ему придётся в Смородинах. 

От леса стеной надвигался ливень. 

Дорогу размыло. Начальник земского управления полиции, за которым послали ещё вчера, увяз на подступах к соседней деревне. Впрочем, от него здесь толку не ждали. 

С лицами мрачнее непогоды Крапивины вернулись укрыться от бури. Все мокрые до нитки. Лев Лукьяныч, мужчина с твёрдой поступью и свернутым набекрень носом, поднялся к себе, мимоходом взглянув на гостя, как на кружевные лапти. 

От всеведающего Аркаши Гордеев знал, что собаки учуяли труп на дне лесного оврага. Верхняя часть его была сожжена. От нижней — ничего не оставили падальщики. На похожее тулово набрели в первый день поисков. Оно гнило под корнями давно, и потому не имело общего с исчезнувшей Крапивиной. Местный поп, бранясь греческим словом «Апокалипсис», требовал сжечь тела, но было не до того. Из реки поднимали кости младенцев — подобные находки рядом с деревнями не редкость. А вот то, что некий неведомый науке хищник сегодня жестоко расправился с любимым псом Льва Лукьяныча, по словам Аркаши, в самом деле, было знамение, соизмеримое с вестником чумы. 

Поздно вечером трое сидели в гостиной. Свет не зажигали. Матвей, в человеческом своём обличии, всё пытался закурить, но отсыревший табак только чадил и крошился из папиросы на дорогой ковер. Пальцы оборотня дрожали, и Машу он будто не замечал. Или это сама Крапивина отсела от брата подальше? Отказав предложенному чаю, она велела разлить всем коньяка. Гордеев наблюдал за ходом трагичного балета из партера — с волнующим чувством погружения в мизансцену.

Расшатанные тени хрустальных люстр падали на лица траурными вуалетками. 
Трещал камин, гудела непогода и где-то в глубине дома драл когти Баюн.

— Соболезную, — произнёс Алексей, одурев от стараний «оркестра». 

— Всё бесполезно теперь, — сказал Матвей. — Дождь смоет запахи, сотрёт следы… А знаешь, Алёша, пусть! Мне легче будет с мыслью, что следы уничтожены, чем с тем, что их во-о-обще не было. 

— Совсем ничего не нашли? 

— Ничего. 

— Бывает, у барышни появляется жених. Но папа не велит дружить, и влюбленные бегут, надеясь на стащенный из тумбочки рубль устроиться в Париже. Нечто в этом роде и тебя ведь посещало. Ах, легкокрылое детство, в какие трущобы ты нас только не влекло... 

— Скажешь тоже! — Матвей в возбуждении зашагал по комнате. — В голове у неё все женихи — воображаемые. Поинтересуешься иногда: «Какие радости, какие печали у любезной сестрицы?», и услышишь! Боже, такую околесицу! Прямо на ходу выдумывает: как её нелёгкая занесла, да кривая вывезла, и всё в стенах этого дома. 

— Так, может, она и правда дома? Закрылась в чулане с куклами и фантазирует себя в плену пиратов. Усерднее поискать надо. Тем более, что дом у вас, несоразмерно семейству, большой. Заброшенный. Мария Львовна говорит: в одной библиотеке потеряться можно. 

Отрешенно уставившись в огонь, Маша молчала. 

— Поискать-то можно, — согласился Матвей и щедрой рукою подлил себе коньяка. — Только я всё равно учуял бы. Маша своими путями смотрела: глухо. Словно в природе такой девочки не существовало. Тфу, бесовщина! 

Матвей пил. А Алексей, улучив момент, пригляделся к Маше. 

Тёмные волосы падали вперёд, закрывая лицо. В руках Крапивина мусолила торфяной уголёк, от чего на её платье и на её стакане чернели отпечатки пальцев. Ведьмы — свободный народ. Не воют на луну, не впадают в безумие от голода. Для ворожбы им хватит и простого ритуала: взяться, например, за нитку бус или карты. Но Алексею почему-то казалось, что этот уголёк только отвлекает Мари от магии, и всё с ней как-то иначе. Она слишком страдает. «Или, — думал Гордеев, — страдает недостаточно».

Подкравшись, он тронул Машу за плечо. Девушка вздрогнула и явила изрезанные яростью глаза. О, плевать она хотела на сестру! На семью! Такая раньше сила была в её руках: и кому она? Сдалась теперь… Куда? Прятать взгляд от позора… С дрожью на ведьму обрушивалось бессилие. Бесполезная, слабая, уродина — чутьём понимал Гордеев. Потому что тайная радость зверя: умом обнять все слабости жертвы.

— Вели мне остаться, если хочешь, или прогони, — сказал он. 

— Поступай, как знаешь, — усмехнулась Маша. — Мне всё равно на вас на всех. Только воду мутите.

Тяжело на посту. Голод требовал; обострял зрение. Чтобы одурачить его, Гордеев прикинулся заинтересованным интерьерами: миновал скрипучую веранду, библиотеку (действительно стоящую) и длинную зеркальную залу с натёртыми для танца полами. Далее — чрез непримечательный коридор, и вверх по лестнице с толстыми столбиками перил. 

Уединённость и ночной пейзаж с краешком леса за окном живо полюбились Гордееву. Теперь он, кажется, сожалел, что должен уехать. Если бы не утонувшая Крапивина! Душою он забылся бы до осени... И снова голод напомнил о себе резью в глазах. Инстинктивно, почти безотчётно, Алексей вообразил лицо той дворовой девки, что кричала «Убили». От добычи не пахло полынью; при ней не было заговорённого ножа, пса, что предупредит об опасности, медвежьего волоса или хотя бы булавки в подоле. А значит, она рисковала — сама виновата. 

Пути назад не было. Он представил налитые кровью губы, их крик, и без слов приказал придти. Какое-то время Алексей воспитанно дожидался. Сорвался. Схватил трость и пошёл навстречу — невыносимо долог был путь блуждающей в полусне девицы сквозь бесконечные комнаты дома в Смородинах.