Сюй Цзэчэнь избранное：сливовые дожди и другие произведения

Сливовые дожди

В тот год, когда мне исполнилось четырнадцать лет, я жил не пойми как. Топал в школу и обратно пять ли[1] с портфелем за спиной, а остальное время торчал дома или сидел на каменном причале. В нашу сторону от Великого канала плыло множество кораблей, но я их особо не разглядывал. Я не понимал, чем хочу заниматься, а в душе постоянно царила какая-то сумятица, словно бы там бешено разрастались в несметном количестве дикие травы. Ничего не получалось, да ничего и не хотелось. Я больше не ездил в школу на велосипеде, ходил пешком или бегал, держась подальше от других людей. Мне нравилось приходить в класс и возвращаться домой, ощущая, что все тело с ног до головы покрыто влагой. Истекая потом, я словно бы получал свободу, мое тело больше не пребывало в плену одежды, сливалось с окружающим миром, пропуская его сквозь себя, и каждая клеточка тела оживала. Я бежал или торопливо шел, обливаясь потом, даже в дождливые дни. По моим ощущениям в тот год сезон дождей длился необычайно долго, и половину времени лил сильный дождь или моросил мелкий. Я мок и вдобавок потел, а потому все мои вещи, начиная с одежды и заканчивая одеялом, покрылись плесенью.

В том году на Цветочной улице[2] ничего особо не поменялось, если не считать появления одной женщины. Она перебралась сюда накануне начала сливовых дождей, а по окончании умерла. О ней-то я и хочу рассказать.

Старики говорили, что детям нельзя торчать около Великого канала, а не то утопленники утянут на дно. Но я-то не ребенок. Я уже взрослый. Это они так сказали, Дунлян и Убай, мои одноклассники. Как-то раз после уроков я с портфелем за спиной забежал в туалет, чтобы отлить на дорожку, там перед рядом писсуаров выстроились мальчишки, которые стряхивали свое хозяйство. Тут Дунлян нагнулся, вытянул шею, принялся меня разглядывать, а потом завопил:

— У него там волосы выросли! У него там волосы выросли!

Меня обступила целая толпа, и только тут я понял, что это он обо мне. Дунлян ухмыльнулся, а Убай и остальные по его примеру тоже принялись орать и дико ржать.

— Он теперь мужик!

Это они про меня говорили. Внезапно я напрягся и, не завершив начатое, подтянул штаны, отчего тут же намочил их. Мое лицо раскраснелось, как у вора, и все мое тело, вероятно, тоже. Мальчишки галдели. Я знал, что у них уже давно отросли там волосы, о чем они шушукались, оставаясь наедине, но почему тогда так удивились и воодушевились при виде моих волос, словно сами чисты и невинны? Когда я в ужасе натянул штаны, то действительно почувствовал, что я единственный, кому стыдно. Когда потерявшие всякий стыд люди толпой на тебя набрасываются, а сами прикидываются чистыми и невинными, то ты становишься единственным, кому совестно. Я впервые понял эту истину в четырнадцать лет. Впоследствии за долгие годы я много раз испытывал жгучий стыд, хотя на самом деле стыдно должно было быть не мне. Я пулей выскочил из туалета, а они продолжали кричать мне в спину, а при виде девчонок разошлись пуще прежнего. Я думал, что мне конец, ведь если знает одна девчонка, то считай знают все. Я мчался со всех ног, словно бы в меня вселился дух умершего, и пробежал без остановки пять ли до пристани. Когда я присел на каменную ступеньку, сердце готово было выпрыгнуть из груди, а слезы текли вперемешку с потом. Старики говорили, что детям нельзя торчать около Великого канала, а не то утопленники утянут на дно. Но ко мне это не имеет никакого отношения. Я сидел там, словно бы врос корнями в ступеньку, и остекленевшими глазами уставился на водную гладь и корабли. Мимо меня сновали туда-сюда люди, но я не отодвигался с их пути.

Мне не было грустно, я не испытывал злобы, да и вообще непонятно, что испытывал. Если уж надо что-то выбрать, то это всего лишь пустота, похожая на водные просторы, где не осталось кораблей.

Я обсох под ветром, по-прежнему стояла жара, солнце уже наполовину зашло за горизонт, и на пристани стало оживленно. Какие-то корабли уплывали, какие-то причаливали, пешеходы тоже приходили и уходили. Малиновый свет залил половину канала, вторая половина была черной, а вдали поднимался туман. Какой-то корабль с гудком причалил к берегу, втиснувшись между двумя другими. На берег сошла женщина, волоча огромный чемодан, и держа в левой руке пухлую сумку. Сколько ей, лет тридцать? Не знаю, мне никогда не удавалось угадать чей-то возраст. Она остановилась на второй ступеньке и постояла у кромки воды, озираясь, пока лодочник считал деньги, затем повернулась в сторону Цветочной улицы, и вечерний свет окутал ее, словно мягкий шелк, а черты нежного лица показались мне чем-то нереальным. Мне померещилось, что я уже видел когда-то где-то это лицо. Я искоса посматривал на нее, явственно ощущая кристаллики соли, оставшиеся после высохшего пота. Она мизинцем правой руки заправила за ухо выбившуюся и упавшую на глаза прядку волос. Ухо просвечивало насквозь. Где-то я ее все-таки видел. Такое чувство, что когда-то в прошлом кто-то мне говорил, что нельзя стоять у кромки воды рядом с падшей женщиной. А почему она падшая, я даже и не знаю.

Ее лицо было холодным. При виде меня женщина улыбнулась, на мгновение продемонстрировав белые зубы. Я быстро отвел глаза. Эта улыбка означала, что мы не знакомы и раньше никогда не встречались. Это была улыбка, адресованная незнакомому человеку, ею или скорее мимикой женщина проявила радостное удивление при встрече со мной. Я ощущал одновременно разочарование и безмятежность. Такое со мной уже бывало, когда я чувствовал, что что-то со мной уже происходило, причем повторялось в мельчайших подробностях, словно бы снилось мне раньше. Я решил, что за прошедшие тринадцать лет видел бесчисленное множество снов, которые не мог вспомнить. Проходя мимо, та женщина споткнулась. Похоже, последняя ступенька оказалась высоковата для огромного кожаного чемодана. Я помог подхватить чемодан, не сдвинувшись при этом с места и по-прежнему преграждая путь. Я заметил, что на платье слева на груди вышита маленькая магнолия, а потом уловил легкий аромат этого цветка.