Сжечь правду

Глава 12 (Трудно быть гидом)

Трудно быть гидом

Я находился в самом сердце колыбели эпохи Возрождения. Именно здесь, в моей маленькой Флоренции, родились гениальные шедевры искусства, которые потом вдохновляли и восхищали всю Европу. Именно на этой земле творили такие гении, как Боттичелли, Микеланджело, Да Винчи, Брунеллески, Донателло, Рафаэль, Гирландайо, Верроккьо, Мазаччо… Это только те, кого я могу назвать за один вздох. А я могу сделать очень много таких вздохов. Именно их произведения стали эталонами красоты и гармонии.

Я стоял напротив инкрустированного мраморного фасада собора Санта Мария Новелла под ярким флорентийским солнцем. Правда, одет я был весьма тепло, потому что Тоскана утопала в февральских ветрах, и прозрачный воздух освежал своей прохладой.

Но мне было жарко. Изнутри меня поджаривал адский огонь. Он был горьким и сладостным, ласковым и жестоким. Он согревал, обжигая. Сердце у меня было объято пламенем, а мозг пылал. Всю ночь я размышлял над тем, как я собираюсь весь день изображать из себя равнодушного гида. Ведь мне нельзя было ни в коем случае выдать свои чувства. Я заснул лишь под утро, проснувшись часа через три от какого-то блаженного кошмара. Я не помню, что мне снилось, но я был во власти некоего радостного страха.

И вот я стою на Пьяцца Санта-Мария-Новелла. Толпа, снующая мимо меня, даже не догадывалась, что я стою здесь, напротив этой прекрасной церкви, жду женщину своей мечты и знаю, что я никогда не смогу ей об этом сказать. Я поднял глаза к кресту, который устремлялся в ярко-голубое зимнее небо. О небо, дай мне силы выдержать это…

– Чао, Флавио... – тихо сказала она, коснувшись моего плеча.

Я вздрогнул, словно вспугнутая птица, и утонул в ее темно-зеленых глазах. Я много раз видел, как в фильмах влюбленные герои стоят и смотрят друг на друга, как на пришельцев с иных планет. Меня забавляли всегда такие сцены. Теперь я был точно таким же героем, который, как полный дурак, стоит и не может произнести ни слова. Но мир вокруг нас в самом деле куда-то исчез, а я себя ощущал в каком-то вакууме, где невозможно дышать, говорить, двигаться...

– Чао… – выдохнул я, когда вспомнил, что необходимо дышать. Потом я отвел глаза и еще раз посмотрел на крест на фоне ярко-синего неба. Дай мне силы… – Что… должно войти в статью? – перешел я сразу к делу, поскольку не знал, что еще сказать, кроме того, что я страшно соскучился по ней и не могу без нее жить.

Кьяра почему-то тяжело вздохнула и перевела взгляд на собор. Тоже на крест. Глаза ее заблестели… От ветра, наверно…

– Можем начать с этого собора, – сказала она, голос ее дрогнул, и она решительно направилась к входу в храм, не оборачиваясь, чтобы узнать, иду ли я вообще за ней.

Несколько мгновений я смотрел ей вслед, а потом бросился догонять ее.

– Ты в порядке? – спросил я, касаясь ее плеча.

– Да, вполне.

– Как твоя нога?

– Почему ты согласился пойти на эту прогулку, если не хотел меня видеть? – вдруг резко спросила Кьяра.

– Ты… – я даже задохнулся от изумления и возмущения. – Что ты такое говоришь?!

Она отвернулась и быстро вошла в собор. Я мгновение медлил. Мадонна, что за мысли в ее голове?! Я вошел внутрь. Кьяра стояла, застыв, словно прекрасная статуя, и устремив взгляд в сторону алтаря. В глазах ее блестели слезы. Мое сердце билось, как обезумевшее. Я подошел к ней и просунул руку ей под локоть. Она вздрогнула, даже подпрыгнула слегка и посмотрела на меня.

– Что случилось? – спросил я.

Мне казалось, что она сейчас расплачется, потому что я уже видел раньше, в горах, это ее выражение лица, слегка дрожащий подбородок и затуманенный взор.

– Ты расскажешь мне что-нибудь интересное об этом соборе? – спросила она, беря себя в руки.

Только я никак не мог взять себя в руки. Она страдала. А значит, мои мучения удвоились. А я даже не знаю причину ее страданий. А вдруг Мирко с ней плохо обращается?! Эта мысль пронзила меня словно неожиданный выстрел в спину.

– Если я не ошибаюсь, именно здесь находятся фрески великого Гирландайо? – вплыл в мой объятый огнем мозг вопрос Кьяры. Мысли мои путались, и я никак не мог привести их в порядок.

– Что? – тряхнул я головой, пытаясь вернуть свою расшатанную нервную систему в равновесие. – Да… Да, Гирландайо там, в главной капелле Торнабуони. Пойдем, я расскажу тебе немного... – и за те несколько секунд, за которые мы преодолеем это расстояние, я должен собраться с мыслями и вспомнить хоть что-то о Гирландайо. Может, позже я спрошу, что с ней происходит. А сейчас я гид. – Ты знаешь, кем, помимо всего прочего, был Гирландайо?

Наконец-то она улыбнулась! Пусть грустно, но улыбнулась.

– Сначала нужно понять, помимо чего прочего? – спросила она.

– Помимо того, что он был потрясающим художником.

– Он был учителем очень молодого Микеланджело, – ответила Кьяра, – этого несравненного скульптурного гения... А ведь начинал, как художник...

– Да, но это не прошло даром. Сикстинская капелла – яркий тому пример.

– Не поверишь, Флавио, я еще ни разу не была в Сикстинской капелле, – покачала Кьяра головой. – В Риме была два раза, но в капеллу не попала... – Она замолчала, рассеянно глядя на фрески, а я молча смотрел на нее: съездить бы с ней в Рим... – Мамма мия, это просто какая-то картинная галерея!

Я непонимающе посмотрел на нее. Я уже забыл, где мы, улетев на крыльях мечты в Рим, в Сикстинскую капеллу.

– Да, ты права... Но здесь не только Гирландайо, а немало его современников. И если фрески Гирландайо отличаются гармонией и спокойствием, то соседняя капелла, расписанная Филиппо Липпи, – более жесткая, напряженная, совсем в другом стиле. Кажется, будто попал в другую церковь.