Та, что нашла в тишине

Эпилог

Двадцать лет. Ровно двадцать лет я тащу на своей спине этот груз. Сначала — сопящий сверток, от которого пахло молоком и чужим, предательским потом. Потом — мальчишка с разбитыми коленками и дневником, испещренным замечаниями. Теперь — угрюмый, замкнутый, слишком расчетливый, в глазах которого я читаю ту же пустоту, что и в своих. Марк. Мой сын. Моя самая большая неудача и, как ни парадоксально, единственное доказательство того, что я вообще когда-то был жив.

Его мать выпорхнула из моей жизни, едва пахнуло жареным. «Не готова», блядь. Готовым не рождаются, стерва. Становятся. Я и стал. Сталью. Бетоном. Мои родители, святые люди, вытащили тогда меня, размазню, вместе с этим орущим комком. А я… я ушел в работу. Я построил империю на костях своих чувств. Теперь мое молчание весило больше, чем истеричные крики всех тех, кто пытался меня сломать.

Курю в лифте. Блядь, невыносимо. Запах дорогого табака смешивается с ароматом кожи салона и моей вечной усталостью. Тридцать седьмой этаж. Тридцать седьмой, блять, год жизни. Империя из стекла и бетона, которую я выстроил своими руками. Ничего не чувствую. Ни-че-го. Как будто всю душу вложил в этот чертов небоскреб, а сам остался пустой оболочкой в дорогом костюме.

Лифт плавно останавливается, панель загорается цифрой «1». Лобби. Стекло и сталь. Мои солдаты в костюмах-тройках почти невидимы, они часть интерьера. Идиоты с пафосными портфелями спешат на встречи, которыми я брезгую. Их мир – суета. Мой – тишина.

И тут... звук.

Скрипка.

Через шум генераторов, через гул голосов, через мертвую тишину внутри меня – тонкая, живая струна. Она режет по всему, что я в себе похоронил. Режет по нервам. Я замираю. Сигарета застыла в пальцах.

Смотрю в сторону звука. У стены, возле гигантского окна, стоит она. Девочка. Худая, в потертой джинсовке, лицо опущено к инструменту. Пальцы, хрупкие и уверенные, водят смычком. А из-под него вырывается что-то... пронзительное. Не мелодия. Крик. Крик о чем-то, что я забыл, когда Марк был маленьким, а денег не было, когда я продавал последнее, лишь бы прокормить сына, а его мамаша сбежала, потому что оказалась тварью.

Подхожу ближе. Не замечая меня. Она в своем мире. А я... я смотрю на нее. Лицо – сосредоточенная боль. Глаза закрыты. Ресницы мокрые. Блядь, она плачет. Играет и плачет. А звук... этот звук выжигает во мне всю многолетнюю мерзлоту. Больно. Как будто раскаленный гвоздь вогнали прямо в грудь.

— Рустам Альбертович, щас уберем. Без паники, — Мой начальник службы безопасности, Глеб, возникает рядом как тень. Голос у него подобострастный, трусливый. Он тянется к рации.

Я опускаю руку. Сигарета почти обжигает пальцы.

— Тронь ее, – мой голос – тихий, ровный и от этого еще более страшный, – и я тебя самого вышвырну с тридцать седьмого этажа. Понял?

Глеб замирает, бледнеет. Кивает и отступает.

Я снова смотрю на нее. Она заканчивает играть. Открывает глаза. Они серые. Прозрачные. Как дым от моей сигареты. Она смотрит куда-то в пространство, не видя меня, не видя этого дворца из стекла, который я построил. Она видит что-то свое. Что-то, чего у меня никогда не было и не будет.

Она аккуратно укладывает скрипку в футляр, встает и уходит. Не оглядывается. Не просит милостыню. Просто уходит. Легкая, как призрак.

А я остаюсь. С тлеющим окурком и с адским огнем внутри, который она разожгла одним движением смычка.

Весь мой мир, вся моя выстроенная, железобетонная реальность... треснула. Одним единственным звуком.

И я понял. Все.

Она не знает меня. Не подозревает о моем существовании. Но она уже моя. Она будет моей. Ценой чего бы то ни стало. Я сожгу этот город дотла, но эта девочка с серыми глазами будет играть для меня. Только для меня.

Бросаю окурок на полированный пол, раздавливаю его каблуком.

— Глеб, - он подбегает мгновенно, — Всю информацию. Кто такая. Сколько лет. Где живет. Чем дышит. С кем общается. Расписание. Всё. И чтобы никто не приближался. Ни один мужик. Понял?

Он снова кивает, лицо землистое.

Я поворачиваюсь и иду к лифту. Спиной к тому месту, где она только что стояла. Но я чувствую ее там. Как рану. Как наваждение.

Она еще не знает. Но ее одиночество только что закончилось. И начался ее кошмар. Мой кошмар. Наш кошмар.