Та, что выпила Солнце

Глава 1

В Солнцепеке никогда не наступало истинной темноты. Ночь ложилась на земли маревом. Густым да серым, что приносило в окна запахи разнотравья и гудело над полями вечно трудящимися пчелами. Небо заволакивало сумраком, точно очи влюбленной девы поволокой, но и только.

К утру у меня неизменно начинало тянуть в висках, ибо духота в светлице стояла такая, что хоть ковшом черпай. Липкая, от нее волосы приставали ко лбу, скручивались в тугие завитки. А одежда становилась влажной, что хотелось спать нагой, но… княжне не положено.

Спасала только водица из дворового колодца, глубокого, что дна не видать. Нянюшка всегда приносила кувшинчик к моему пробуждению, и от него самого веяло благостным холодом.

Солнце, напитанное силой Ярила — Искрой древнего бога, не позволяло земле засыпать, только дремать под покровом сумерек. Потому и не остывала она, источая тепло без устали.

Говорят, в годы былые, когда жили еще наши прадеды, ночью на небе высыпали звезды и ярко блистало иное светило — холоднучее, бледное, Луной званное. Но в наши дни о том молвят лишь шепотком, да в страшных сказках о голодном жестоком времени.

Теперь же в княжестве Солнцепека люд живет сыто и весело. А чего грустить, коли любой день в году — лето, а урожаю нет конца и края? Собирай рожь с полей, пеки хлеб и радуйся. Все — сплошной праздник. И забыли уж люди, когда голод чуяли, али холод, что до костей пробирает.

И токмо раз в году прерывалось празднество, когда князю-батюшке приходилось выпивать силу Ярила, дабы не дать пройти в земли княжества Хладу суровому, что своими снегами жаждет все живое выморозить.

И день сей близился неумолимо. Тени становились все более длинными, а сумрак подступал все с большей охотою. Но не это меня страшило, а то, что батюшка мой, Великий Князь Солнцепека, занемог.

Знахари со всего княжества съехались, чтобы хворь отвести, но не успевали выходить. И стали говаривать, что завтрашним утром, когда Хлад покажется из Стылого Леса, что лежал за рекой, Искру придется испить брату моему, Радомирушке.

И теперича люд жался по хаткам, не спал до утра, а все перешептывался… Знали они, как и я, вестимо, что не сдюжить моему брату с мечом против Хлада. Княжеский сын с малолетства был слаб и тих, хоть и добр душой. Тренировкам с мечом предпочитал он старые книги. Шутили даже, что вся молодецкая удаль досталась княжеской дочери… Мне то есть. Но сейчас стало всем не до шуток.

Посему, едва сумрак душный опустился на земли княжества, крадучись вышла я из родной светелки. Не пристало, конечно, дочери князя великого ночами по терему шастить, но сердечко в груди тянуло болезненно от мыслей о дорогом сердцу крае и возлюбленном брате.

Весь вечер мы провели с Радомиром вместе, как то часто бывало. Он показывал мне своих сухих бабочек, о коих знал все до каждого усика. А на осторожнейший мой вопрос о грядущем побоище, о мече двуручном, что был куда тяжелей тренировочного, с коим он и то справлялся с трудом… вздыхал.

И теперь я стояла тут, в его покоях, распахнув расписные ставни и глядя, как за крепостной стеной колышется золотое море ржи.

Красиво. Сыто.

Мертво.

Радомир же разметался по лавке, подложив под щеку ладонь. Во сне он казался вовсе ребенком, хотя завтра его ждал путь к рубежу. Его светлые кудри прилипли к вискам, кожа была бледной, в нашем роду солнце не красило лица загаром. И братец сам теперь казался мне мотыльком. Едва не прозрачным…

Я знала — волхвы уже приготовили для него ритуальную чашу, водрузили тяжелую на пьедестал. Знала, что на рассвете они поведут Радомира на капище, за которым стоит особый терем. И эта мысль прожигала мне лоб раскаленным гвоздем.