Та, которая услышит

Та, которая услышит

2025г.

-Вот, возьми. – Артем недолго рылся во внутреннем кармане своего новенького пиджака от Gucci, и, наконец, бросил перед Катиным носом пухлую пачку денег.

Пачка, только что из банка, перетянутая мелованной бумагой, шмякнулась на стол небрежно, помимо типографской краски обдав Катю еще и презрением, мол, вот, Катенька, сколько ты стоишь, ни рублем больше, ни рублем меньше. Катя, сидевшая на стуле рядом, сначала вздрогнула, когда деньги приземлились на старую, давно облупившуюся столешницу ее письменного стола, а потом перевела взгляд на Артема, взгляд жалкий, как у затравленной собаки.

Артем возвышался над ней глыбой: высокий, статный, и в довольно хорошей форме для своих 42 лет. Ни капли жира не было на его немолодом теле. Все мускулы, которые сейчас были скрыты под дорогой одеждой, были подтянуты, каждая черточка лица – правильной, каждый локон, уложенный в его любимой цирюльне – на своем месте. И пахло от него бесстыже дорогим парфюмом, который, к слову, никогда Кате не нравился.

-Что это? – тихо спросила она, хотя заранее знала ответ.

-Это деньги… на аборт… ну, и на все сопутствующие расходы. – Артем запинался, хотя его красноречию и уверенности в себе мог позавидовать сам, мать его, Адольф Гитлер.

Он уже не был таким нежным и внимательным, как в начале их романтических встреч, и это было понятно. Прошло всего каких-то несколько недель, недель сметающей все на своем пути страсти и огненного секса, и Катя умудрилась забеременеть. И от кого? От богатого и успешного, красивого и обаятельного – Артема Олисова, белозубая улыбка которого стоила больше, чем Катина замызганная комнатушка в не менее замызганном общежитии.

-Аборт можно сделать бесплатно, по полису. – Катя старалась придать своему голосу больше мужественности, но он все равно предательски дрожал, и больше походил на мышиный писк, чем на нормальный человеческий голос.

-Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы со здоровьем. – Артем засунул руки в карманы брюк и окинул брезгливым взглядом стены Катиной комнаты, затянутые в пожелтевшие обои. – ведь в том, что произошло, есть и моя… ошибка.

Катя готова была поклясться, что он хотел сказать слово «вина», но не сказал. Ее беременность, от которой можно было избавиться так просто – кинув деньги на стол, была для него всего лишь досадной ошибкой, временной неприятностью.

Она дала себе зарок не плакать, по крайней мере при нем, при этом теперь уже чужом для нее человеке, но эта брошенная перед носом пачка как будто смеялась над ней, издевательски хихикала, и Катины нервы не выдержали. Ее мальчишечьи плечи, которые от пережитых унижений стали еще острее, затряслись, подбородок задрожал, и Катя расплакалась, безутешно и горько, а от того еще унизительнее. Она закрыла ладонями лицо, тем самым приглушив всхлипывания, стараясь хоть на немного сохранить собственное достоинство, но и так было понятно, чем закончится эта встреча, и что она будет самой, что ни на есть последней.

Артем помялся еще немного, вытащил руки из карманов, потом опять сунул. Брезгливость в его взгляде перемежалась с сожалением, ведь если бы не эта нелепая беременность, то у них с Катей было бы все по-прежнему: частые встречи в гостиничных номерах, признания в несуществующей любви, и секс, такой безудержный, местами изощренный, но всегда нежный. Секса было так много, и он так кружил голову, что просто так взять и отказаться от него у Артема едва хватало сил. С женой, некрасивой, но покорной, такого секса у него никогда не было. Альбина исполняла любую прихоть своего мужа, была чуть ли не рабыней, как в жизни, так и в постели. Катя же была разной: то кроткой, то властной, то нежной и тихой, то грубой и подчиняющей. В отличие от жены, с которой Артем и забыл когда в последний раз занимался сексом, ее хотелось трахать всегда и везде, делать одновременно приятно и больно, и бесконечно слушать ее стоны. Да, он мог бы найти Кате замену, и, скорее всего, в ближайшее время он так и сделает, но даже Артем, с его безупречным вкусом на женщин, маниакальной любви к идеалу, и, наконец, с его отсутствием совести, сожалений, но с огромным количеством беспутства и черствости, не мог не признать, что Катя – штучный экземпляр. Она никогда и ни на что не просила у него денег, он давал ей их сам, потому что хотел, чтобы его женщина одевалась соответствующе, а не в те жалкие шмотки, которые были на Кате, когда они познакомились. Она никогда не клянчила у него подарки, не тащила его в дорогие рестораны и не затаскивала на курорты. Катя всегда довольствовалась тем, что имела, то есть им самим, Артемом, никогда ей ничего не обещавшим, старше нее на целых 19 лет, баснословные счета в банках которому никогда не принадлежали. И даже этот костюм, купленный Артемом в самом настоящем фирменном магазине Gucci, не был оплачен его, Артема Олисова, деньгами. Все, включая и этот злосчастный костюм, и начищенный до зеркального блеска мерседес, выделяющийся черным, несуразным, но таким роскошным пятном в жалком спальном районишке, где жила Катя, и даже эта пачка денег, отливающая укоризненно красным цветом – все это принадлежало его тестю, Богатенкову Виктору Михайловичу, бездонному денежному мешку, его курице, несущей золотые яйца, его благословенному соску, от которого у Артема никогда не найдется сил оторваться. И Катя знала об этом. Знала и о нелюбимой жене, и о происхождении денег, и о его, Артемином происхождении. Знала, что стоит только раскрыться их маленькому секрету, то в лучшем случае, его ждет нищенское существование до конца его гребаной жизни, а в худшем – Артема никогда никто не найдет, потому что его тело окажется замурованным в фундамент очередного Богатенковского железобетонного монстра. И поэтому у нее нет никаких прав требовать от Артема большего, чем эта тупая пачка денег! Это все, что он может дать ей, здесь и сейчас!