Та, которую ты не любил

1

Тюрьма — скверное место.

Любая тюрьма. И французская в том числе.

Даже в таком благополучном регионе, как Нормандия.

Человеку в тюрьме не место.

А беременной девушке — тем более.

Но мне двадцать четыре, я беременна, и я здесь. И даже не могу сказать, на какой срок.

Французское слово. Dix. Десять.

Его произносят с присвистом в конце, как старушка, что ещё не привыкла к новой вставной челюсти.

Судья, усталый дядька с помятым лицом пьющего человека, сказал:

— Дис… — и что-то там ещё.

Натали, мой общественный адвокат, бойкая полноватая девица, воскликнула:

— Дис?!

И что-то затараторила быстро и возмущённо, показывая на меня, размахивая руками и, видимо, поясняя, что это слишком много, а то и вообще несправедливо.

Дядька её внимательно выслушал и повторил ровно с таким же скучным выражением лица:

— Дис.

Не помню, ударил ли он молотком. Был ли там вообще этот чёртов судейский атрибут.

Для человека с разбитым сердцем, в тоскливом отчаянии, страдающего токсикозом и не понимающего по-французски, мне всё казалось нереальным, абсурдным и происходящим во сне.

Да какая разница, ударил ли он молотком.

Ну, будем считать, что ударил.

После чего встал и ушёл.

Короткое заседание закончено.

Французское правосудие осуществилось.

Справедливость восторжествовала.

Дали мне десять дней, десять месяцев или десять лет — я могла только гадать.

Пока на меня надевали наручники, на ломаном русском с телефонным переводчиком Натали объяснила, что это хорошее решение, можно сказать, мне повезло, судья был bonne, то есть в настроении.

Спасибо ей за старания. Честно говоря, мне было всё равно.

Планов на ближайшие десять лет у меня всё равно не было.

Всё, чего я хотела на тот момент, я сделала.

За что, собственно, теперь и сидела. А точнее, лежала на французской шконке и царапала французским карандашом французскую линованную бумагу в блокноте с котиком на обложке.

Блокнот принесла мне всё та же неугомонная Натали — даже не верилось, что она бесплатный адвокат, столько в ней было энергии и желания помочь.

— Можно? — спросила я, объясняя, что хочу писать.

Она радостно кивнула:

— Уи!

Показала рукой на шею, пошутила: мол, головы здесь давно не рубят.

Я показала, что вроде и не королева, чтобы участвовать в их народной французской забаве с гильотиной. Натали засмеялась.

Она хорошая, мой адвокат.

Я сама виновата, что оказалась в тюрьме. Устроила скандал, дебош, эпатаж.

Нанесла человеку телесные повреждения.

Сломала красивый венский стул, кощунственно использовав его как орудие.

И насчёт стула полностью признаю свою вину. Женщину в ярости от ротвейлера отличает только помада. Лёгкий ажурный стул разлетелся в щепки.

И невинная лесная нимфа у струй маленького фонтана, которую я столкнула, пострадала зря.

И соседи, которым я нанесла шок отборный русский брань, не должны были высовываться из-за своих занавесок, чтобы лучше видеть и слышать.

Но насчёт того, что тот, кого я слегка покалечила, — человек, поспорю.

Он явился на заседание несчастный, оскорблённый, в воротнике Шанца.

Я повредила ему, бедняжке, шею. Нанесла физический и моральный вред.

Только не человек он. Мразь! Гнида! Мерзкая тварь!

Но до него мы ещё дойдём.

Я выдохнула. Перевернула страницу. На чём я там остановилась?

На том, что в этой двухместной «палате» не так уж и плохо.

Чисто. Сухо. Тепло. Для меня, знающей о французской тюрьме, кроме «гильотины», «Бастилия» и «Узник замка Иф», даже уютно.

На стене — расписание занятий. Французские власти великодушно позволяют оступившимся женщинам попробовать себя в качестве флориста, послушать проповедь, поиграть во дворе в петанк.

Я здесь седьмой день, и у меня уже есть маленькая библия в потёртой кожаной обложке, букетик сухоцветов, пахнущий лавандой, и синяк на коленке от большого металлического шара.

А ещё — французско-русский разговорник, подарок всё той же Натали.

Здесь никто не говорит даже на английском, не то что на русском, — не говорит, не понимает. Где она взяла разговорник, не буду даже гадать, но он прекрасен.

— Сава̀? — спрашивают здесь меня на каждом шагу.

— Сава̀! — теперь уверенно отвечаю я, вместо «Сама ты сова!».