Та, кто сожжёт тебя

ГЛАВА 1. МЫШЬ ПРИБЫВАЕТ

Поезд стучал по рельсам, как чужое сердце. Стук-стук. Стук-стук. Серена считала удары, чтобы не думать о том, что ждёт впереди. Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять. Она сбилась со счёта, когда за окном мелькнула стая чёрных птиц, и снова начала сначала.

За стеклом проплывали бесконечные поля — серые, унылые, покрытые изморосью. Иногда их сменяли тёмные провалы лесов, где деревья стояли голые, как кости. Осень в этих краях была не красивой — она была мёртвой. Серена смотрела на этот пейзаж и чувствовала, как холод просачивается в кости. Или это был не холод. Или это была она сама.

Она сидела у окна, закутанная в старый дорожный плащ, который помнил ещё её мать. Ткань выцвела, на плече была аккуратная заплатка — сама делала, когда жила в Роузвуде. Тогда у неё ещё были руки, которые не дрожали по ночам. Сейчас они дрожали. Не от холода. Она давно привыкла к холоду.

В руках она сжимала помятый лист бумаги. Письмо пришло три дня назад, и она перечитала его уже, наверное, в сотый раз. Чернила кое-где расплылись — то ли от воды, то ли от слёз, но почерк Арлена оставался прежним: мелким, нервным, с вычурными завитками, которые он подцепил у старых лечебников. Он всегда писал так, будто торопился. Будто боялся, что не успеет сказать самое важное.

«Серена, не приезжай. Это ловушка. Меня подставили — я не убивал дракона. Но они хотят козла отпущения. Если ты сунешься в эту академию... они сделают с тобой то же, что сделали с твоим дедом. Сожгут или запрут. Пожалуйста, живи. Твой Арлен».

Она провела пальцем по последней строчке. «Твой Арлен». Как просто. Как больно. Он был единственным, кто называл её по имени без страха и снисхождения. Единственным, кто видел в ней не проклятую наследницу безумного рода, а человека. Целителя. Друга.

— Глупец, — прошептала Серена в темноту купе. — Ты же знал, что я приеду. Ты всегда знал.

Она отложила письмо и прислонилась лбом к холодному стеклу. Стекло было ледяным, и от этого голова заболела сразу, но она не отодвинулась. Боль помогала не думать. Не вспоминать. Не чувствовать.

А внутри, под рёбрами, уже тлел уголёк. Тот самый, который она пыталась не замечать последние пять лет. Он грел её изнутри, даже когда снаружи было холодно. Он напоминал ей, кто она есть. Даже когда она хотела забыть.

Скоро, — шепнул голос, не её собственный, а тот, что жил в крови. — Скоро они увидят, кто ты на самом деле.

— Заткнись, — беззвучно ответила она.

Голос затих. Он всегда затихал, когда она приказывала. Но она знала: это ненадолго. Он ждал. Он всегда ждал.

Она дотронулась до ожерелья, которое висело на шее под плащом. Тонкая серебряная цепочка, почти невесомая. В центре — маленький чёрный камень, гладкий и холодный. Подавитель. Он скрывал истинную силу, делая ауру владелицы «слабой», почти незаметной. Он был единственным, что осталось от матери.

«Никогда не снимай, — наставляла мать перед смертью. — Если снимешь, они увидят, что ты — огонь. И тогда они сожгут тебя, как сожгли отца».

Серена сжала камень в пальцах. Металл был холодным. Хороший знак. Значит, магия внутри спала — или притворялась, что спит. Как и она сама.

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором встала картина, которую никогда не могла забыть. Шестнадцать лет назад. Пожар. Крики. И смех деда, стоящего в центре огня с золотыми глазами и седыми волосами, развевающимися в раскалённом воздухе.

«Имя Блэкторн умрёт! Но вы запомните нас! Вы будете бояться нас даже в могилах!»

Мать зажала ей уши ладонями, но крик всё равно пробивался сквозь пальцы. А потом прибежали королевские палачи с артефактами подавления, и дед замолчал навсегда.

Его казнили через три дня. Мать не пустила Серену на казнь, но она видела портреты в газетах: выжженная столица, сотни погибших и маленькая девочка с глазами, точь-в-точь как у безумца. «Наследница проклятия», — писали газеты. — «Блэкторны должны исчезнуть».

Мать взяла её фамилию — Вереск, чтобы спрятаться. Они переезжали с места на место, пока мать не умерла от чахотки, оставив Серену одну в четырнадцать лет. Одна. С ожерельем. С проклятием. С огнём, который она не умела контролировать.

Серена открыла глаза. Поезд замедлял ход. За окном показались первые огни академического городка — высокие башни из чёрного камня, готические шпили, уходящие в небо, и магический купол, мерцающий синевой. Академия «Коготь Дракона». Место, где учились будущие правители, полководцы и палачи.

Место, где Серена была никем.

Она надела дорожную сумку на плечо, поправила ожерелье-подавитель. Камень на секунду полыхнул теплом — словно проверял, на месте ли. Она задержала дыхание, потом выдохнула.

— Я справлюсь, — сказала она себе. — Я сильная. Я не стану как дед.

Она не была уверена в этом. Но поезд уже остановился, и надо было выходить.

Холодный ветер ударил в лицо, как только она ступила на перрон. Он пах хвоей и древней магией — тем особенным запахом, который бывает только в местах, где колдовали веками. Серена вдохнула его и почувствовала, как внутри, под рёбрами, зашевелился огонь. Не голос деда. Инстинкт. Он узнавал это место. Он помнил.

«Мы вернулись, — шепнул он. — Наконец-то».

Она подавила его усилием воли.

Вокруг сновали студенты в форменных мантиях с гербами родов. Кто-то смеялся, кто-то громко обсуждал экзамены, кто-то бросал на неё — новенькую в потёртом плаще — равнодушные или насмешливые взгляды. Она привыкла к таким взглядам. Они были как старая одежда — поношенные, но знакомые.

Серена поправила плащ, опустила голову и пошла в сторону главного входа, стараясь ступать тихо, незаметно. Как мышь. Как она и планировала.

«Мышь, — повторила она про себя. — Тихая мышь. Ничего не умею. Ничего не стою».

Но внутри, под ожерельем, камень нагрелся.

И где-то в глубине академии, на галерее второго этажа, чьи-то серые глаза следили за ней с того самого момента, как она ступила на перрон.