Таёжный дворец с буржуйкой

Таёжный дворец с буржуйкой

Это была самая необычная и уникальная моя поездка. Из тех поездок, после которых человек возвращается домой, смотрит на горячую воду из крана, на белый унитаз, на кровать с пододеяльником и думает: «Да я, оказывается, живу не просто хорошо. Я живу в царстве бытового волшебства».

Сначала мы летели на самолете. Потом ехали на машине. Потом летели на вертолете, который грохотал так, будто внутри него сидел огромный железный шаман и бил в бубен. Потом пересели на лодки с бензиновыми моторами и пошли по реке.

Река была небольшая, но важная. Из таких рек обычно получаются настоящие северные характеры: с виду тихая, а попробуй ее не уважать. Она впадала в Охотское море — суровое, холодное, северное, с таким названием, после которого сразу хочется застегнуть куртку повыше, даже если ты сидишь дома у батареи.

Кругом стояла зеленая тайга. Она была не просто лесом, а целым государством. Лиственницы торчали, как старые стражники. Кедровый стланик шуршал, будто переговаривался. Ветки качались, хотя ветра почти не было, и я подумала, что тайга нас разглядывает.

— Ну что, — сказала я себе, — приехали в гости. Главное теперь вести себя прилично. С лесом лучше не спорить.

Лодки причалили к берегу. Моторы заглохли.

И в ту же секунду на нас налетели комары.

Нет, слово «налетели» тут слишком слабое. Комары не налетели. Они прибыли организованно, плотным строем, как войско. Впереди шла разведка. За ней — основная пехота. Над головой звенела кавалерия. Где-то сбоку, кажется, гудел штаб.

— Это они нас встречают? — спросила я, стараясь не открыть рот слишком широко, потому что в рот тоже могли войти встречающие.

— Ага, — сказал кто-то из наших. — Хлебом-солью.

Комары сразу объяснили нам, кто здесь настоящий хозяин. Фотоаппарат в руках стал не аппаратом, а предметом роскоши: одной рукой его держишь, второй машешь перед лицом, третьей, которой у тебя нет, пытаешься застегнуть воротник.

На берегу стояли трое оленеводов. Двое молодых и один дед-пенсионер. У деда было такое лицо, как будто он видел не только эту тайгу, но и ту тайгу, которая была до этой. Он смотрел спокойно, мудро и немного насмешливо, будто знал наперед, сколько раз сегодня мы хлопнем себя по лбу.

Рядом паслось небольшое стадо — двадцать пять домашних северных оленей. Олени выглядели удивительно важными. Они щипали траву, фыркали, переставляли тонкие ноги и делали вид, что люди вообще-то при них обслуживающий персонал.

— Здравствуйте, — сказала я оленеводам. — Мы ехали, ехали и наконец приехали к вам.

— Здравствуйте, — ответили они.

Говорили они тихо. Было заметно, что стесняются. Не каждый день к ним приезжают люди с фотоаппаратами, ноутбуками и лицами, на которых написано: «Сейчас мы все будем узнавать, записывать и удивляться».

А удивляться было чему. Стоянка располагалась на берегу реки. На земле дымились несколько дымокуров. Сначала я решила, что это такие маленькие таежные вулканы. Потом поняла: нет, это спасение. В дымокурах тлели ветки и сыроватая трава. Дым шел густой, терпкий, цеплялся за одежду и волосы, зато комары на какое-то время отступали.

Оленеводы стояли около дыма спокойно. Они не махали руками, не подпрыгивали, не кричали: «Ай!» Они просто обкуривались дымом и время от времени обмахивались ветками лиственницы.

У нас были средства от комаров и мошки. Мы ими гордились первые полчаса. Потом средства закончились, а комары — нет. Они, похоже, даже обрадовались.

— О, — жужжали они, — люди с приправой.

И тогда мы тоже стали ходить к дымокурам, стоять в дыму и махать ветками. Со стороны это, наверное, выглядело так, будто цивилизованные городские люди стремительно проходят обряд посвящения в таежных колдунов.

На стоянке стояла одна большая брезентовая палатка. Не туристическая, яркая и легкомысленная, которую ставят на выходные у озера, а настоящая рабочая палатка. Такая палатка смотрит на тебя и говорит: «Я видела зиму. Я видела снег по пояс. Я видела людей, которые утром кипятят чай при минус сорока. А ты кто такая?»

В такой палатке оленеводы живут зимой и летом. Зимой ее обсыпают снегом со всех сторон, чтобы было теплее. Снег становится стеной, утеплителем и, если подумать, бесплатной архитектурой. Летом палатка спасает от дождя, ветра и от ощущения, что ты живешь совсем уж под открытым небом.

Мы вошли внутрь. Справа стояла печка — буржуйка. Маленькая железная королева палатки. Черная, строгая, с трубой. Возле нее аккуратно лежали дрова. По виду буржуйки было ясно: она тут главная по уюту, теплу, чаю, ужину и философским разговорам.

Пол был застелен ветками лиственницы. Мягкими, зелеными, пахучими. Я осторожно наступила — и под ногами зашуршало. Хвоя приятно пахла свежестью, смолой и чем-то таким, что невозможно купить ни в одном магазине под названием «аромат северного леса». Потому что настоящий аромат северного леса продается только в самой тайге и только тем, кто доехал самолетом, машиной, вертолетом и лодкой.

— Красота какая, — сказала я.

Дед-пенсионер кивнул.

— Через неделю осыплется. Новую настелем.

Вот так в тайге и живешь: сегодня у тебя зеленый мягкий пол, через неделю — серые жесткие ветки и повод обновить интерьер.

Слева, напротив печки, находилась кухня. Можно было назвать ее кухонной зоной, если очень хотелось добавить городского шика. Там стояли кружки, металлические тарелки, кастрюли, сковородки, ножи, ложки, разделочная доска. Все было сложено аккуратно. Не потому, что кто-то посмотрел передачу про организацию пространства, а потому что если в тайге положить нож «куда-то сюда», потом он может найтись только весной, да и то под оленем.

Посуда была металлическая. Никакой фарфоровой нежности. В этих условиях все, что бьется, долго не живет. Тут даже кружка должна иметь характер.

Посреди палатки стоял небольшой деревянный столик на коротеньких ножках, сантиметров пять-семь высотой. Он был похож на японский столик, только без японской задумчивости. Его ставили прямо на хвойный пол, и вокруг садились на оленьи шкуры, поджав ноги.