Таёжный Наполеон

Глава 17

Луч брезжил из зарешеченного окна, освещая серую выщербленную стену. Кто-то продолбил до кладки из красного кирпича, а затем, понял, что ничего не выйдет. Был бы инструмент, тогда возможно… Григорий смотрел на стену, изуродованную также как и его жизнь. На потолке искривлялась трещина, как веревка. Во сне он видел Степана с петлей на шее.

— Тятя, прости! – сын жалобно просил молитв и говорил, как мучается.

Григорий не спал ночами. Подходил к окну. Хватался за решетки и смотрел на улицу. На волю. Он бы выл на луну, если позволяли тюремные надзиратели. Ведь он вольный человек, как одинокий волк, любящий свободу.

Вот уже двадцать пятый день пошел, как он лежит на грубо сделанной деревянной шконке, застеленной серой рогожей.

Послышались гулкие шаги, приближающиеся к камере Григория. Лязгнул замок. Открылась железная дверь, исписанная скверными словами. Из темноты появился брыластый надзиратель, такой же толстый, как губернатор. С первых дней заселения в камеру, Григорий стал называть охранника: Секач. В большую щель, как «карман» меж решетками надзиратель всунул железную плошку.

— Ваш завтрак, Напольон! – Секач погладил усы, закрученные, как хвост у поросенка и улыбнулся. – Испробуйте нашу баланду. Не все икру с шампанским трескать.

Григорий вскочил с кровати. Подбежав к решетке, он схватил тарелку и запустил ее в надзирателя. Тот увернулся.

— Сам хлебай эту баланду! Лучше кусок хлеба дай.

Секач поднял тарелку и бросил в кастрюлю. Плошка зазвенела, будто тоже жаловалась на непростую жизнь в тюрьме.

Дверь закрылась. Лязгнул замок.

— Может тебе еще икры черной положить? Тоже мне, Бонапарт выискался!

Григорий сжал кулаки. Ему никогда не нравилось, когда его обзывали Наполеоном. Его батька погиб в Бородинской битве. Мать сошла с ума, узнав о смерти своего мужа. Дядя, взявший на попечение Григория и его брата, громил войска Бонапарта, а вернувшись домой, высмеивал низкорослого императора. За проделки он называл Григория Наполеоном и бил хворостиной.

Потемневшая столешница с мелким убористым рисунком линий, какие бывают только у лиственниц, одним своим видом внушала неподъемность металлической плиты. Сделав три шага, Григорий схватил увесистый стол и швырнул в решетку. Дверь из железных прутьев задребезжала. Кусая губы, он бил и бил стол о решетку. Пока все ножки не отлетели, а на крышке изогнулась змеей трещина. Железные пруты, как этот охранник, не пускали, даже и не думали ломаться.

Секач будет у него в ногах валяться, просить пощады.

— Я всю вашу тюрьму с потрохами куплю! – закричал Григорий и подошел к лежавшему на боку стулу. Запустил его в окно. – Хлеба принеси, ирод!

Узкое пространство камеры и убогое убранство давило на Григория.

Он бы предпочел поспать в шалаше, на лапнике, чем как каторжник коротать ночи и дни на рогоже. Только бы его не осудили, не поставили клеймо убийцы и не отправили на каторгу как тех варнаков на прииске. Нет, ему нужно подкупить судью, прокурора, в конце концов, он водит дружбу с самим губернатором! Григорий выйдет и отомстит Аристарху Иваницкому за сына! По миру пустит.

Он рухнул на шконку, свернулся калачиком, поглядывая на окно. Через разбитое стекло пахло дождем. Свободой!

Лязг замка разбудил его. Может, расщедрился Секач и принес хлеба? Григорий вскочил с постели.

Дверь открылась. Луч света выхватил из темноты голову брыластого надзирателя.

— Заключенный Марюшин, прижаться к стене! Живо! – крикнул Секач.

Забренчали ключи. Значит, не один, с конвоирами, по фамилии только при чужих людях его называет. Видно кого-то к нему подселят, только бы не душегуба. Хотя, чем Григорий лучше? Ведь тоже убил.

Григорий подбежал к окну и прижался к сырой холодной стене. Так он лучше разглядит лицо соседа по койке.

Дверь-решетку открыли и в камеру втолкнули здоровилу. Увидев его, Григорий сделал шаг, забыв о приказе не отходить от стены. Он смотрел в лицо детине, а тот непонимающе уставил зеньки на него, сверля взглядом.

— Знакомы что ли? – спросил Секач, закрывая двери.

Гулкий топот сапог удалился от камеры.

— Варнак? Ты что тут делаешь? С прииска сбежал или еще кого-то порешил?

— Я не варнак! Меня Кондратом кличут. Тоже, что и ты тут, барин. Хотя, какой ты теперь барин? – Детина осмотрел тесное жилище и завалился на шконку, висевшую над обломками стола, в переднем углу. – Ты теперь такой же каторжник, как и я! На меня тыкал, что я убийца, а сам-то не лучше. Душегуб!

Григорий смолчал. «Этот варнак прав, теперь они на равных. Надо же! А ведь раньше любому морду бы разбил, если кто сказал, что Григорий будет каторжником. Может спросить про прииск?» – подумал он.

— Это ты буянил, Наполеон? – спросил здоровила, показывая на обломки стола. – На чем обедать будем? Не подумал?

— Чего? – Григорий шагнул вперед, задирая рукава. – Это кто тебе позволил меня обзывать? Я Григорий Кириллович для тебя! Понял?

— А кто тебе дозволил меня называть варнаком? – Детина ловко спрыгнул на пол. Подошел к Григорию. – Кулаки чешутся?

Григорий расправил рукава, попятился к шконке и грузно присел. Такого унижения он не знал. Чтобы его заставил замолчать варнак, его бывший старатель. До чего же докатился Григорий? Кондрат видно немало горя хлебнул и вот снова в тюрьму попал.

Ну ничего, послезавтра будет суд, уж денег Григорий не пожалеет дать прокурору и судье. Губернатор еще похлопочет.

— Чего пригорюнился? – спросил Кондрат. Он поставил табуретку на место и сел. – Вот теперь и ты побудешь в моей шкуре. Да не боись. Сбежим с каторги, мне не впервой.

— Что мне кручиниться? Послезавтра суд будет. Меня оправдают. А вот тебя снова ждет каторга. Уже не сбежишь.

— А твой прииск не каторга? Одна холера! – крикнул Кондрат и махнул рукой. – Твой приказчик хуже надзирателей. На деньги скупой. Готов с нас шкуру содрать.

— Я же велел ему не обирать старателей. Ну, ирод! Выйду на волю дам ему пинка под зад. Это ты людей с прииска увел?