Тайна Блэкторн-Холла

Глава X. Альберт Лэнгтри

Хэмпстед, деревня Хайгейт, 1848–1865 годы

Доктор Альберт Лэнгтри родился в 1819 году в семье сельского аптекаря родом из Шотландии, который умер от тифа, когда сыну было двенадцать. Мальчик остался с матерью-вдовой и тремя младшими сёстрами в крошечном домике на краю болот. Чтобы выжить, он собирал травы, чистил камины у местных сквайров и в тринадцать лет уже ассистировал старому доктору Хендерсону за гроши.

К восемнадцати годам, благодаря своему проворству и врожденной хитрости он получил место на кафедре при больнице святого Георга, а затем и стипендию в Оксфордском университете — единственный из всей деревни за полвека. Там он был лучшим студентом, но всегда самым бедным: носил поношенный сюртук, спал в больничных подвалах и ел хлеб с водой. Коллеги-аристократы смеялись над его йоркширским акцентом и называли «деревенским шарлатаном».

Именно тогда в нём зародилась жгучая, почти болезненная жажда признания.

Он хотел, чтобы его имя стояло рядом с именами молодых ученых - Гальтона, Симпсона и Сноу.

Он хотел, чтобы о нём писали в «The Lancet».

Он хотел, чтобы лорды и герцоги кланялись ему, а не наоборот.

В 1848 году, вернувшись в Хэмпстед дипломированным врачом, он открыл практику в Хайгейте. Пациентов было мало: крестьяне лечились у знахарей, а богатые семьи ездили в Йорк или Лондон.

Лэнгтри голодал.

И тогда в его дом постучала Анна Вейн — красивая, рыжеволосая женщина двадцати трёх лет, умирающая от скоротечной чахотки.

Она была сестрой Элизабет Вейн, о которой в Хэмпстеде ещё шептались: «та, что сбежала с офицером в Индию, а вернувшись, пропала в проклятом замке».

Анна принесла с собой тайну и ребёнка под сердцем.

— Спасите мое дитя, — прошептала она, протягивая последние гинеи. — Её зовут Мэриан…

Лэнгтри спас девочку.

Мать умерла через три дня.

Но в бреду Анна рассказала ему всё, что писала ей сестра в письмах: о Блэкторн-Холле, а самое главное, о странной книге Артура, которая, по слухам, может подарить вечную жизнь.

В ту ночь Эдвард Лэнгтри впервые понял, что может стать не просто знаменитым, а бессмертным.

Он вырастил Мэриан как родную дочь.

Она была его единственной радостью и одновременно — главным помощником.

Он учил её латыни, медицине, истории, заставлял читать трактаты по психологии.

Он следил, чтобы она оставалась девственно чистой — «кровь Вейнов должна быть непорочной».

Он называл это любовью.

На самом деле это была одержимость и расчетливость.

Годы шли. Практика в Хайгейте не приносила ни денег, ни славы.

Пациенты умирали от тифа, оспы, чахотки — а Лэнгтри оставался безымянным деревенским лекарем.

Каждый вечер он стоял у окна своего убогого домика и шептал:

— Однажды они все узнают моё имя.

В 1873 году, через гильдию сестер больницы святого Георга, пришло письмо от сэра Гилберта Рейнхарта:

«Ищу врача, способного вылечить болезнь, которую никто не понимает. Гонорар — три тысячи фунтов в год и две комнаты с кабинетом в замке».

Лэнгтри понял: это его шанс.

Он взял Мэриан, которой исполнилось двадцать пять, и уехал в Блэкторн-Холл, не сказав ей правды.

В его саквояже лежали две важные вещи: «Liber Sanguinis Rosae» - недописанная копия, той самой книги Артура, купленная у старого антиквара за все сбережения, вырученные с продажи практики, и пузырёк с кровью Анны Вейн, сохранённый с 1848 года.

Он знал: если соединить кровь Рейнхарта и кровь Вейнов по правильному ритуалу, он получит бессмертие и славу, о которой мечтал всю жизнь.

Он готов был пожертвовать всем — даже дочерью, которую любил больше жизни и ненавидел за то, что она была лишь средством в достижении его цели.

Когда Мэриан впервые увидела Эдварда Рейнхарта на пороге Блэкторн-Холла, доктор Лэнгтри улыбнулся в темноте своей комнаты.

— Идеально, — прошептал он. — Любовь сделает ритуал совершенным.

Он не знал, что любовь окажется сильнее его алчности, и его самого.

А в деревне Хайгейт до сих пор стоит заброшенный домик, где на стене висит почерневшая гравюра: молодой доктор Лэнгтри в студенческом сюртуке, с горящими глазами и надписью:

«Альберт Лэнгтри, — врач, который победит смерть».

Надпись нацарапана его собственной рукой.

Она так и осталась единственным признанием, которое он когда-либо получил при жизни.