Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего.

ГЛАВА 9

Интерлюдия

Богато украшенный кабинет тайной канцелярии дышал величием и историей, словно старинный склеп, хранящий секреты империи. Массивные дубовые панели, покрытые паутиной тончайшей резьбы, являли взору сцены триумфальных битв и мудрых правлений, застывших во времени. Золоченые завитки и вензеля, казалось, мерцали призрачным светом в полумраке, словно шепот власти и богатства, пронизывающий самое нутро этого места.

Двое мужчин, словно темные силуэты, застыли друг напротив друга. Один, восседая за массивным столом на стуле с высокой спинкой, утопающей в синем бархате, походил на хищную птицу, готовую к нападению. Другой, сидя на диване, казался пленником в этой роскошной клетке. Оба, безусловно, аристократы, отмеченные печатью знатности и власти. Первый облачен в камзол из глубокого, как зимнее небо, синего бархата, расшитый серебряными нитями, словно морозным узором. Белоснежная рубашка с кружевными манжетами, словно застывшие снежинки, выглядывала из-под рукавов, а атласный галстук, завязанный сложным узлом, говорил о безупречном вкусе и власти. Короткие бриджи из шелка в тон камзолу облегали ноги, завершаясь под коленями. Белые чулки и туфли с серебряными пряжками, словно осколки лунного света, завершали его царственный облик. Парик с аккуратными локонами, припудренный белой пудрой, казался снежным нимбом над его головой, а тонкая золотая цепь с небольшим медальоном, словно печать, ставила точку в его безупречном образе. Второй был одет схоже, но в его облике чувствовалась иная нота – камзол из бархата цвета весенней листвы, и галстук в тон ему, говорили о его переменчивой натуре.

– Андрей Александрович, что ты можешь доложить мне по итогам поездки в Кострому? – голос первого, Фёдора Юрьевича, был холоден, как лед.

– Фёдор Юрьевич… По старым делам…, – начал мужчина на диване, но его слова были прерваны властным жестом.

– Сейчас меня интересует только боярышня Морозова, Анна Глебовна – правнучка той самой Морозовой, казнённой за отказ от старой веры.

– За ней приставлен староста Феофан Алексеевич Дубровин. Каждые две седмицы исправно доносит.

– И что же он доносит?

– Ничего примечательного… Но есть одна странность, о которой я долго колебался, стоит ли вам упоминать.

– Выкладывай.

– По слухам, до десяти лет девицу считали юродивой: молчала, как рыба, уставившись в одну точку. Заговорила лишь после смерти родителей. Это не дает мне покоя.

– Есть еще что-то странное?

– Купила на ярмарке земляные яблоки и тут же их посеяла, да как-то… странно. Никогда их прежде не видела, но обращалась, словно с чем-то знакомым. Не знаю, ваше превосходительство, что это значит, но мне показалось удивительным и диковинным… Я не понимаю, кому нужна эта девка? Ее родители жили тихо, никаких связей с раскольниками не имели. Правда, до нас доходили слухи, что те наведывались к ним украдкой, пытались наладить отношение…

– В рождении ее деда кроется некая тайна, но о ней не принято говорить, не будем плодить крамольные речи, – отрезал Фёдор Юрьевич, завершая допрос.

Анна

Что скрывается в этом сундучке? Как ни старайся, крышка не поддавалась.

– Может этот ключ подойдет, Аннушка? – протянула няня маленький ключик, подвешенный на кожаной веревочке. – Все время на шейке носила. Как-то раз ты зацепилась им и чуть не задохнулась, еле откачали. С тех пор я спрятала его от греха.

Она перекрестилась и поклонилась образам в красном углу, где тускло теплилась лампадка, освещая богатый иконостас.

Не раздумывая, я вставила ключ в замок. Щелчок – и крышка подалась. Затаив дыхание, я распахнула ее.

Внутри, словно осколки звезд, заточенные в дерево и металл, мерцали драгоценности. Рубины, словно капли запекшейся крови, сапфиры, цвета глубокого ночного неба, изумруды, напоминающие о первых весенних листьях, и бриллианты, играющие всеми цветами радуги. Они покоились на подкладке из потемневшего от времени бархата, когда-то, вероятно, королевского пурпурного цвета. Но больше всего мое внимание привлек лист пергамента, сложенный вдвое и лежащий поверх сокровищ.

Я взяла его в руки и развернула. Это было письмо, написанное рукой самой Феодосии Морозовой, в котором она признавалась своему сыну Ивану, что его отец – вовсе не боярин Морозов, а сам царь Алексей Михайлович Романов*.

Листок выпал из моих рук. Слова обожгли душу. Драгоценности померкли, утратив всякую ценность. В груди разверзлась черная бездна. Медленно поднявшись, я, словно тень, побрела к своей кровати, легла и отвернулась к стене. В душе поселилась мучительная тоска, а в голове, словно в растревоженном улье, метались мысли.

– Что с ней? – услышала я приглушенный голос старосты, но не пошевелилась. Апатия сковала меня.

– Как письмецо прочла, так и застыла! – всхлипнула нянюшка.

Разумом понимала, что я из другого мира и все это касается меня лишь косвенно. Но сердце болело за девочку, в тело которой я попала. Она потеряла в этой жизни все! Я уверилась в том, что смерть Ивана не была случайной, и родители погибли от той же руки. А Васька… Кто поручится, что он поджег дом по своей воле, а не за плату? Кому можно верить в этом мире?

– А ну-ка, красавица, поднимайся, – услышала я хрипловатый голос Феофана Алексеевича. – Побеседовать надобно. Ладушка, а свари-ка нам взвару!

– Сказал бы прямо, что поговорить хочешь без лишних ушей, – пробурчала она, звякнув посудой, и вышла.

– Анна, ну будет тебе! Подумаешь, узнала, что царь-батюшка тебе двоюродным дедом приходится. Да если в каждой избе копать, знаешь, кого только не отыщешь. Вон, мой сосед Пашка – и тот бастард дворянина Воронцова…

Он погладил меня по голове, и тут словно плотину прорвало. Я завыла, как белуга, долго не могла унять рыдания. Староста лишь тяжело вздыхал и гладил то по спине, то по волосам, словно дитя малое. Лишь к вечеру отпустило. Стала думать, как это известие на моей жизни отразится. Этот же вопрос задала дядюшке.