Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего.

ГЛАВА 11

Анна

Пока мы тряслись по ухабам дороги к городу, разум мой, словно веретено, вновь закрутился вокруг водонепроницаемости ткани.

Будучи в прошлом студенткой нефтяного института имени Ивана Михайловича Губкина, я неплохо разбиралась как в физике, так и в химии. Эти предметы не были для меня китайской грамотой. Экзамены сдавались на удивление легко, будто сама природа наделила меня склонностью к математике и анализу.

Органическая химия, термодинамика, гидравлика – все это виделось не просто хаотичным набором формул, а стройной, почти музыкальной системой, где каждая нота, каждый закон, связан с другим невидимыми нитями. Учеба – это, конечно, познавательно, но настоящее волшебство начиналось там, где теория соприкасалась с реальностью.

Как сейчас помню, с каким упоением я рылась в учебниках по реологии* и коллоидной химии, пытаясь разгадать секреты этих капризных жидкостей – как они ведут себя в глубинах земли, под чудовищным давлением и в условиях, близких к кипению. Часами просиживали в лабораториях, колдуя над смесями, вымеряя вязкость, плотность и прочие параметры, мечтая сотворить идеальный раствор для определенных геологических условий.

Но истинным откровением стали факультативные занятия у нашего профессора, Владимира Владимировича Падерова. Ох, какие только алхимические опыты мы с ним не ставили! Именно он показал, как придать материи неслыханное свойство – отталкивать воду. Я узнала, что многие российские растения хранят в себе каучук – скромный одуванчик, горькая полынь, жгучий молочай. Где-то больше, где-то меньше, но он есть! Даже сам Сталин в свое время издал указ взращивать бересклет. В корнях этого кустарника пряталась гуттаперча – менее податливая сестра каучука, которую использовали для изоляции в электро- и радиопромышленности, в химических лабораториях, при пошиве обуви и даже в зубоврачебном деле.

А почему бы мне не создать такую чудодейственную жидкость, которая превращала бы обычную ткань в непроницаемый барьер, спасая от влаги купцов, солдат, стражников и всех, кому часто приходится бывать под открытым небом?

– О чем задумалась, красавица? – вырвал меня из размышлений голос дяди Феофана.

– Дядя Феофан, сейчас конец осени, работа на земле идет к концу. Наступает время покоя. Вот я и решила кое-что сотворить. Поможешь?

– Ишь, какая ты выдумщица, Аннушка, – хмыкнул староста, поглаживая свою бороду. – Но то, что ты делаешь, мне пока по нраву. Не стану пытать, откуда в твоей голове берутся такие мысли, но, если понадобится, – поддержу. Захочешь рассказать – расскажешь, не захочешь — не буду настаивать. Тайну твою сохраню, не сомневайся!

Я была несказанно благодарна ему за эти слова, но время для откровений еще не пришло. Сердце почему-то подсказывало, что прежней жизни мне не видать.

– Ты ведь замечал, дядюшка, что у гусей и уток, которые почти все время проводят в воде, перья всегда остаются сухими? Вода словно боится к ним прикоснуться, скатывается горошинами.

– А как же иначе, девица? Птица-то она себя смазывает клювом, вот и не промокает, – удивился староста моему вопросу.

– Вот, глядя на них, я и подумала – негоже человеку мокнуть, когда можно сделать так, чтобы вода сама бежала с ткани…

– Так ты хочешь ее жиром намазать? Да купцы на один жир столько денег потратят, сколько стоит весь их товар! – усмехнулся Феофан Алексеевич.

– Зачем обязательно жир? – серьезно возразила я. – Есть и другие пути. Не знаю, получится ли у меня, но почему бы не попробовать?

– Попробовать-то можно, но если нужно будет вкладывать большие деньги, то мы тебя на ярмарке не приоденем, так и будет наша невеста в ветхом рубище бегать, – представив себе эту картину, он расхохотался.

Но меня мало волновала его реакция. Главное – он не был против моих изысканий. Итак, в первую очередь нужны алюмокалиевые квасцы и парафин. Или, за неимением парафина (нефти-то здесь нет, вернее она есть, только не знают, как использовать), можно добавить соду. Опять же, вопрос – существует ли в этом мире и времени сода?

"Одни вопросы!" – нахмурилась я.

– Дядюшка, а как здесь обстоит дело с мылом?

Этот вопрос возник не просто так – жидкое мыло в лавке имелось, а вот брускового я не видела.

– А что с мылом? В Шуе варят поташное мыло*, но стоит оно недешево, так как продается в брусках.

– Много не надо, чуть больше фунта. И нужны алюмокалиевые квасцы.

– Слышал про такое, может, даже и видел, да значения не придал, – отодвинув шапку, староста задумчиво почесал в затылке.

– Тогда нам нужно заехать в лекарскую лавку. Они выглядят как порошок и используются при лечении некоторых болезней. Может, там и раздобудем. Останется только соду добыть.

– Что за зверь такой? – удивился староста.

– Если удастся найти, я объясню. Если нет, придется думать, как ее добыть.

– У меня такое чувство, боярышня, будто я не с девицей беседую, а с алхимиком самого царя-батюшки! Так бы и подумал, если бы ты не выросла на моих глазах.

– Раз уж мы с ним родственники, то наверняка и в его голове порой рождаются умные мысли! – съязвила я.

Староста цыкнул и огляделся.

– Доведешь своими речами до острога, Анна. Будь осторожна, когда говоришь о царе -батюшке.

– Прости, дядя Феофан, но злоба, словно ядовитая змея, клубится во мне на всех Романовых, хоть и течет в моих жилах их кровь…

Дальше ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Засветло въехали в Кострому.

Кострома, запечатленная в памяти прошлой жизни, разительно отличалась от увиденного: вместо каменных домов сейчас преобладали деревянные постройки, изредка перемежающиеся каменными особняками церквей и монастырей. Но сердце замерло у Костромского кремля с величавым Успенским собором, мимо которого мы проезжали. Я его помнила еще с прошлой жизни!... В сердце неприятно защемило.

Несмотря на ранний час, город уже бурлил жизнью. Купцы и ремесленники, спешили по своим делам, одни пешком, другие – на скрипучих телегах. Утренняя прохлада ещё держалась, но солнце уверенно заливало базарную площадь, предвещая теплый день. Ароматы свежеиспеченного хлеба, копченого мяса и душистых трав сплетались в густой, пьянящий букет, щекочущий ноздри и разжигающий аппетит. Гомон толпы нарастал с каждой минутой, словно оркестр набирал силу перед мощным аккордом.