Тайна черной кошки

Глава 17

Никита прислонился к стене, чтобы не упасть. Дыхание перехватило. Он смотрел, не веря своим глазам. Он знал, что она ведьма. Он видел чудеса. Но это... Это было другим. Это было самым настоящим, самым невероятным чудом из всех.

Девушка на подоконнике с трудом подняла руку — тонкую, почти прозрачную — и сделала тихий, едва уловимый жест, призывая его к тишине и молчанию. Ее губы не шевелились, но он услышал внутри своей головы слабый, иссякающий шепот, похожий на ломкий звон хрусталя:

«Луна в полнолуние... дает силу... но ненадолго... Слушай...»

Никита не мог оторвать от нее взгляд. Ее хрупкость в лунном свете была одновременно пугающей и завораживающей. И в этих бездонных зеленых глазах, которые он знал так хорошо, он видел не древнюю могущественную ведьму, а... усталость. И благодарность.

«Это... твоя вера,» — ее мысленный голос прозвучал тише шелеста листвы, прерывисто. «Твоя... любовь. Она... согрела что-то внутри. Дало силу... для этого. Я не могла... столетия...»

Она пыталась улыбнуться, но ее губы лишь слабо дрогнули. И в этом усилии, в этой немой благодарности, было что-то, что перевернуло все внутри Никиты. Это не было магией. Это было чем-то настоящим, человеческим, тем, что связывало их поверх кодов и заклинаний.

Вдруг ее глаза закатились, колени подломились. Серебристый свет вокруг нее померк, и она начала падать, как подкошенный цветок, теряя хрупкую связь с лунной силой.

Никита не думал. Он действовал на инстинкте, на том самом чувстве, о котором она только что прошептала. Он рванулся вперед, подхватив ее на лету, прежде чем она успела коснуться пола.

Она оказалась в его объятиях. Невесомая, холодная, словно сотканная из лунного света и тени. Ее кожа была прохладной на ощупь, а волосы пахли пылью звезд и озоном. Он чувствовал, как ее тонкое тело слабо вздрагивает от напряжения и истощения.

И он не мог больше сдерживаться. Все его страхи, вся ярость, все невысказанные слова, которые копились все эти недели странного соседства, все это вырвалось наружу одним порывом.

Он наклонился и поцеловал Агату.

Это был не страстный поцелуй. Это было что-то другое. Взрослый, серьезный, полный немого вопроса и обещания одновременно. Поцелуй-печать. Поцелуй-клятва. В нем была вся его решимость не дать ей упасть, не отпустить ее, быть с ней не потому что она ведьма, а потому что она — Агата. Та, что смотрела на него изумрудными глазами с полки в кухне, та, что мурлыкала у него на коленях, пока он взламывал серверы.

Ее губы были холодными, но под его прикосновением они словно согрелись. Она не отстранилась. На мгновение она замерла, а затем ее пальцы слабо сомкнулись на его рубашке, не отталкивая, а цепляясь, ища опору в его силе, в его тепле, в этом внезапном, безумном, человеческом жесте посреди магического круга и приготовлений к войне.

Он чувствовал не магию, а лишь хрупкость ее бытия, доверие, которое она ему оказала, превратившись, и свою собственную ответственность, навалившуюся на него тяжелым, но желанным грузом.

Он был ее якорем. И впервые за долгие столетия одиночества, она позволила себе на него опереться.

Время замерло. В густой, наэлектризованной тишине комнаты существовали только они — его тепло и ее холод, его уверенность и ее хрупкость. Его губы все еще касались ее губ, и этот контакт был мостом между двумя мирами — техникой и магией, одиночеством и верностью.

Потом он почувствовал, как что-то перетекает. Не энергия, не сила. Нечто более простое и более сложное одновременно. Тепло. Ее кожа под его пальцами постепенно теряла ледяной лунный холод, наполняясь смутным, робким человеческим теплом. Дрожь в ее теле сменилась глубоким, спокойным вздохом, как будто что-то внутри нее наконец расслабилось, сдалось, приняло эту опору.

Она медленно оторвалась от его губ. Ее изумрудные глаза, теперь такие близкие, смотрели на него бездонно, и в них не было ни осуждения, ни насмешки. Была лишь тихая, ошеломленная благодарность и какая-то новая, незнакомая мягкость. Она все еще держалась за его рубашку, но теперь не цепляясь за жизнь, а просто... не желая отпускать.

«Никита...» — его имя в ее мысленном голосе прозвучало не как щелчок или укол, а как ладонь, мягко прикоснувшаяся к его сознанию. Впервые в этом голосе не было ни капли усталости или боли. Только изумление.

И тут же ее тело в его объятиях вдруг дернулось, словно от внезапного разряда тока. Тепло, которое только что начало согревать ее кожу, стало угасать, уступая место прежнему, леденящему холоду. Ее глаза, полные изумления и мягкости, расширились от боли и усилия.

«Нет... не могу... удерживать...» — ее мысленный голос, только что такой ясный, снова стал обрывистым, хриплым, наполненным статикой невыносимого напряжения.

Никита почувствовал, как форма в его руках начинает меняться. Это было не больно, но жутко до мурашек. Ее кости стали словно бы пластичными, податливыми, меняя структуру под его пальцами. Кожа, которую он только что целовал, покрылась густой, черной как смоль шерстью. Ее черные волосы слились в единую массу и словно втянулись, обрамляя теперь не лицо, а кошачью мордочку.