Тайна черной кошки

Глава 20

Эффект превзошел все ожидания.

Свет в квартире не просто погас. Лампочки на потолке лопнули с оглушительным хлопком, осыпав комнату мелкими осколками стекла. Одновременно с этим из колонки на подоконнике ударил оглушительный, всепоглощающий РОААР — не просто белый шум, а какофония из всех возможных и невозможных звуков: визг сирен, скрежет металла, искаженные до неузнаваемости голоса дикторов, вой ветра, гул генераторов. Это был звуковой хаос, физически давящий на барабанные перепонки.

Марина вскрикнула от неожиданности и боли, заткнув уши. Ее посох выпал из рук и с глухим стуком покатился по полу. Ее магия, тесно связанная с тишиной, концентрацией и волей, была атакована самым ее уязвимым местом — грубым, бессмысленным, техногенным адом.

Но это было только начало.

Магический круг на полу, который до этого лишь удерживал периметр, вдруг вспыхнул. Не ярким светом, а глубоким, бархатно-черным свечением. Он не излучал свет, а поглощал его, становясь воронкой, черной дырой, вытягивающей из комнаты все звуки, все эмоции, все мысли, оставляя лишь вакуум.

Вакуум одиночества.

Зеркальные спирали, нарисованные мелом, ожили. Они не отражали свет — они отражали душу. И отражали они то, что было внутри круга — смятение, ярость, боль и... всепоглощающее, вековое одиночество Марины.

Она оказалась в ловушке не силы, а собственной пустоты. Ее же эмоции, усиленные и возвращенные ей многократно, обрушились на нее, как лавина.

— Нет! — закричала она, но ее крик поглотил все тот же звуковой хаос и черное свечение круга. — Это обман! Предательство!

Она попыталась сделать шаг, чтобы схватить Агату, но ее ноги будто приросли к полу. Она была парализована не магией, а собственным внезапно осознанным, оголенным нервом — ее никто не любил. Никто никогда не любил по-настоящему. Ни ученики, ни соратники. Все боялись ее, использовали или предавали. И даже ее главная победа — поверженная Агата — лежала перед ней в молчаливом, презрительном отрицании ее значимости.

Никита, оглушенный грохотом, пригнулся, но не отводил глаз от центра круга. Он видел, как Марина металась, как ее лицо искажалось от немой ярости и отчаяния. Он видел, как черное свечение круга сгущается вокруг нее, становясь почти ощутимой оболочкой ее изоляции.

Агата в это время не оставалась пассивной. Пока Марина была дезориентирована, она вскочила на ноги. Ее глаза горели холодным огнем. Она подбежала к тому месту, где лежал посох, и ткнула лапой в потрескавшийся кристалл на его навершии.

Кристалл, источник силы Марины, затрещал. По нему поползла сеть новых трещин.

Марина, почувствовав это, рванулась к посоху с истошным воплем, но снова споткнулась о невидимые барьеры своего одиночества, отраженные ей же самой.

И тут Агата совершила то, чего от нее никто не ожидал.

Она не стала добивать посох. Она развернулась и прыгнула на стол, к той самой, оскверненной фотографии.

Она посмотрела на Никиту, и в ее взгляде он прочитал последнюю, отчаянную просьбу. Доверие. Дай мне закончить.

Он, не раздумывая, кивнул.

Агата наклонила голову и ткнулась влажным носом в лицо молодой Марины на фотографии. Не в зачеркнутое, а в то, что было рядом — в лицо молодой, улыбающейся Агаты.

И она... заурчала.

Тихий, глубокий, невероятно нежный звук, полный прощения и печали. Он был таким крошечным в оглушительном хаосе комнаты, но он прорезал его, как лазер. Это был не магический звук. Это был звук сердца.

И этот звук, эта немыслимая жалость, исходящая от ее главной жертвы, достигла Марины.

Она замерла. Ее ярость вдруг схлынула, сменившись ошеломленным, растерянным недоумением. Она смотрела на Агату, которая, не отрываясь, смотрела на нее с фотографии и тихо мурлыкала, прощая ее.

Черное свечение круга дрогнуло. Зеркальные спирали на мгновение отразили не ярость, а что-то иное... Слезу. Одну-единственную, старую и горькую, выступившую в уголке глаза Марины.

Это было ее слабое место. Не сила, не мощь. А эта проклятая, ненужная, забытая жалость.

— Замолчи... — прошептала Марина, и ее голос был поломанным и слабым. — Закрой свой... свой жалкий рот...

Но Агата не замолкала. Ее мурлыканье, полное той самой доброты, которую Марина ненавидела больше всего на свете, заполняло комнату, проникая сквозь шум, сквозь барьеры, прямо в самое сердце.

Марина затрясла головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение.

— Нет... Нет! Я не хочу твоего прощения! Мне не нужно твое прощение! — она кричала, но в ее крике уже не было силы, лишь отчаянная, детская обида.

Она сделала последнюю попытку собрать свою мощь. Она протянула руку к посоху...

Но было поздно.

Кристалл на посохе, уже поврежденный, не выдержал внутреннего разлада своей хозяйки. Он треснул с громким, чистым звуком, как лопнувшее стекло, и рассыпался на мелкие, безжизненные осколки.

И вместе с ним что-то надломилось и в Марине.

Она не рухнула. Не испарилась. Она просто... сдулась. Из могущественной, страшной ведьмы она в одно мгновение превратилась в очень старую, очень уставшую и бесконечно одинокую женщину. Ее платье вдруг повисло на ней мешком, плечи ссутулились, а взгляд, всего секунду назад полный ярости, стал пустым и растерянным.

Звуковой ад с колонки прекратился так же внезапно, как и начался. Свет не вернулся, но черное свечение круга погасло, оставив после себя лишь выжженные мелом узоры на полу.

В наступившей тишине было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание Марины и тихое, все еще не умолкающее мурлыканье Агаты.

Война была окончена.