Тайна гостиницы "Ветровой утес"

Глава 12

— Мам, тебе нездоровится? — спросил Эрик утром.

Когда он зашевелился в постели, я поднялась с пола и легла на кровать. Встав, он обнаружил, что я лежу, сжав виски руками, и сразу сообразил в чем дело.

— Да, дорогой. Мигрень. Принеси мне, пожалуйста, стакан воды и аптечку.

— Хорошо.

Эрик выглядел встревоженным. Он сбегал в столовую и вернулся с тем самым кувшином муранового стекла, близнеца которого я разбила в первую ночь нашего пребывания в «Ветровом утесе», и тарелкой с сэндвичами. Слабо улыбнувшись я приняла из его рук стакан с водой.

— Будешь лежать?

Приступы мигрени случались у меня раз в несколько месяцев, и Эрик знал, что такие дни я предпочитаю пережидать в постели.

— Пока да, может быть смогу встать к обеду.

Я запила таблетку и откинулась на подушку. За лобной костью пульсировали огненные вспышки.

— Ты не против, если я схожу на тренировку, а потом пообедаю у Питера? Его родители пригласили меня в гости.

— Хорошо, только будь на связи. И не задерживайся до темноты.

— Ага. Ты тут справишься?

— Конечно. Таблетка скоро подействует, буду, как огурчик.

— Но если что — звони.

— Ладно, иди.

Наспех побросав вещи в сумку, Эрик ушел. Оставшись одна, я словно бы впала в забытье. Сон волнами настигал меня, а потом отступал, оставляя меня наедине с головной болью, мрачными сомнениями и предчувствиями.

Но не смотря на все это, я была даже рада мигрени. Это было законной отсрочкой встречи с неизбежным. Мне не надо было выходить из комнаты, с кем-либо встречаться и, главное, давать объяснение, почему я пряталась за приоткрытой дверью в темном коридоре минувшей ночью.

В одно из своих мучительных пробуждений я обнаружила на прикроватном столике чашку с каким-то отваром. От него пахло мятой, чабрецом и чем-то незнакомым. Это было похоже на тот отвар, что Томас Мунн пил, чтобы вылечить ногу. Возможно Эрик сказал ему, что я заболела... Я поднесла чашку к губам, но не решилась выпить. Вместо этого я закинула в рот еще одну таблетку обезболивающего и вновь провалилась в беспокойный поверхностный сон.

***

К вечеру боль начала стихать. Я с трудом выползла из-под одеяла и, отыскав ополовиненную пачку чипсов у Эрика рядом с кроватью, подошла к окну. Несколько минут я в оцеплении стояла, жуя чипсы, и разглядывала окрестности замка — зеленые холмы вдалеке, кромку темного леса и крыши Дунехилла ниже по склону. Солнце, клонившееся к закату, окрасило все праздничным золотым цветом. Мне казалось, что мир вместе со мной празднует исцеление от боли.

Вдруг до меня донеслись чьи-то веселые голоса. Взглянув вниз, я увидела двух ребятишек, что были за завтраком парой дней ранее. Они весело прыгали в саду между зарослей боярышника. У девочки в руке был сачок, а мальчик был вооружен рогаткой. Кажется, они пытались поймать бабочку. Но та каждый раз успевала упорхнуть.

Не сразу, но я заметила, что дети в саду не одни. Томас Мунн сидел неподалеку на той самой скамье, где застал меня с ноутбуком. В его руках был очередной старинный том с пожелтевшими страницами. Но он не читал, а с улыбкой наблюдал за игрой ребят.

Хотя я не считала себя трусихой, но заметив Томаса Мунна, тут же отошла от окна и встала так, чтобы меня было не видно с улицы. Теперь я могла наблюдать за садом, оставаясь невидимкой.

Я успела прикончить остатки чипсов, когда девочка, в очередной раз взмахнув сачком, все же поймала бабочку. Испустив победный клич, ее брат подлетел к ней сбоку и сунул руку под сетку, чтобы схватить пленницу.

— Что ты делаешь, Джон? Она моя! — запищала девочка, отталкивая брата подальше от сачка.

Мальчик не остался в долгу и пнул ее ногой в лодыжку. Девочка, заверещав, ткнула его локтем в бок. Дети были одного роста, и бой был почти равным, но брату все-таки удалось оттеснить сестру и схватить бабочку в кулак.

— Ты раздавишь ее! Раздавишь! Отпусти сейчас же! — крикнула девочка.

— Или что?

Мальчик показал ей язык. Но девочка схватил с земли оброненную им рогатку.

— Или я сломаю ее, Джон. Вот увидишь!

Угроза подействовала.

— Ладно. Забирай. Сдалась мне твоя бабочка. Ой!

Он протянул сестре открытую ладонь. На ней лежало нечто растерзанное, обезображенное и совершенное точно мертвое.

— Ты убил ее! — в страшном отчаянии закричала девочка.

Слезы брызнули из ее глаз и покатились по щеками. Брат стоял рядом, виновато понурив голову.

Мое сердце сжалось от жалости. Мгновение назад эта бабочка порхала с цветка на цветок, наслаждаясь своей короткой, но такой красивой жизнью — и вот от нее осталось лишь пятнышко блестящей пыльцы на чьей-то грубой ладони. То ли в последнее время я стала сентиментальной, то ли из-за перенесенной мигрени, выпившей все мои силы, я заплакала.

Слезы затуманили взор, и я не сразу заметила Томаса Мунна, который встал со скамьи и подошел к ребятам. Мальчик виновато протянул ему ладонь с мертвой бабочкой.