"Тайна левой полосы Кутузовского"

Глава 2. "Пока, Вы, спали"

Гриша продолжал ехать, стараясь не смотреть в зеркало. Он ощущал на себе её взгляд — тяжёлый, как влажный воздух перед грозой. Даже не видя её, он знал, что она там. Каждое движение, каждый вдох отдавался эхом внутри машины.

Дворники скребли по стеклу, смазывая капли дождя в длинные серые полосы. Мир за окном словно стал гуще, тише. Фары встречных машин больше не ослепляли, а казались тусклыми, как будто под водой. На светофоре Гриша поймал себя на мысли, что давно не видит людей. Ни пешеходов, ни продавцов в киосках, ни машин на обочине. Только редкие огни, которые двигались где-то вдали.

— Этого не может быть, — прошептал он, — я же... в Москве.

Радио тихо щёлкнуло.
Теперь оно шипело ровнее, как дыхание.

— Не останавливайся, — произнёс тот же женский голос, что раньше был в передаче. — Дорога помнит.
Гриша сжал руль сильнее. В зеркале что-то шевельнулось. Он на секунду посмотрел — и успел заметить, как женщина чуть склонила голову, будто слушала тот же голос. Её губы шевельнулись, но звука не было.
Он свернул на ближайшую улицу — хотя и не был уверен, что её раньше видел. Фонари стояли слишком далеко друг от друга, и свет падал редкими кругами, между которыми простиралась темнота.
За каждым таким участком света казалось, что кто-то идёт вдоль дороги, синхронно с машиной. Иногда — по одной стороне, иногда — с обеих.
Он старался не смотреть.
И всё же, когда впереди снова мелькнул светофор, он заметил в его красном свете короткую вспышку — отражение лица женщины снаружи, не в машине. Она стояла прямо у обочины, неподвижная, но теперь её глаза не светились. Просто смотрели.
Он моргнул — и она исчезла.
В тот же миг радио заговорило снова, очень тихо, почти шёпотом:
— Осталось недалеко… не поворачивай назад.
Гриша не выдержал — остановился и выскочил из машины. Воздух был густым, тяжёлым, и звук собственного дыхания казался чужим. Дорога вокруг — пуста. Ни одного дома, ни одной вывески. Только нескончаемая линия огней, тянущаяся в темноту.
Он обернулся — и понял, что машины больше нет.
Лишь следы шин, уходящие в неизвестность.
А где-то вдали, из темноты, донёсся шорох — как будто кто-то зовёт по имени:
— ...Гриша...
Он стоял посреди дороги, чувствуя, как туман медленно оседает на плечах, будто кто-то набрасывает на него холодное, влажное покрывало. Вдалеке, на грани слышимости, звучала мелодия — простая, тянущаяся, будто из старого радиоприёмника.
Что-то знакомое… Советская песня. Может, Кобзон? Или Эдита Пьеха? Гриша пошёл на звук.
Дорога всё тянулась, но шаги были лёгкими, почти невесомыми. Иногда казалось, что он не идёт — а просто скользит. Вокруг не было ни домов, ни машин. Только огни, редкие, будто подвешенные на невидимых нитях.

Он вдруг понял, что совсем не чувствует усталости. Ни холода, ни жара. Даже пальцев не ощущал — как будто всё тело стало легким, прозрачным.
Песня зазвучала громче.
"Где-то на белом свете, там, где всегда мороз…"
И тут ему показалось, что он вспомнил детство — ту самую зиму, когда отец возил его на рыбалку на Потаповские пруды. Мороз, тонкий лёд, деревянный ящик, запах табака. Он даже почувствовал этот запах — резкий, настоящий.
Но ведь это невозможно.
Он обернулся — и увидел отца. Тот стоял метрах в десяти, в том же сером ватнике, с улыбкой, какой Гриша не видел уже много лет.

— Пап…?
Отец кивнул, поманил рукой.
Гриша сделал шаг, потом ещё. Всё вокруг стало светлее, мягче. Туман теперь был тёплым, как пар. Слышалось лёгкое потрескивание, будто где-то горел костёр.
Он подошёл ближе, но вдруг понял — глаза у отца тоже светятся. Точно так же, как у женщины в машине.
Сердце сжалось, и воспоминание рассыпалось, как стекло. Вместо отца — снова туман. И где-то рядом зашептал тот же голос, нежный, но пустой:

— Всё хорошо, Гриша. Не нужно возвращаться. Здесь тихо. Здесь никто не спешит. Он хотел ответить, но слова не выходили. Язык словно не слушался. Радио где-то вдали снова включилось — теперь оно звучало прямо внутри головы:

— Вы слушаете "Пока вы спали". Сегодняшняя тема передачи — границы снов и дорог. Он посмотрел вниз — и увидел, что стоит босиком. Под ногами — не асфальт, а гладкая поверхность, похожая на воду.
Он сделал шаг — и вода не дрогнула.
В отражении под ним — небо, полное медленно плывущих фар. И между ними — его Москвич, плывущий, как лодка.
Внутри — он сам.
Гриша закрыл глаза. Всё вокруг стало мягким, бесформенным, как будто его тело размывалось в пространстве. Только один звук оставался чётким, будто из другого мира — капли дождя по крыше машины.
И голос диктора, теперь почти ласковый:
— А вы, Григорий... всё ещё спите.