Тайна Соснового холма

Глава 11

Глава 11

Темнота подвала угнетала не меньше, чем неизвестность. Что происходит там, наверху, что творится сейчас на дворе усадьбы? Сколько ещё будет продолжаться это? Что делают мужчины? Жив ли Арнхольм? Жив ли он ещё? Живы ли отец, Хоган и Висмунд?

Ох! Висмунда пришлось оставить с другими ранеными, с ними остались пара рабов-мужчин, старики, что не вышли на стены и не пожелали прятаться. А ещё с ранеными остался Эйнор. Он сказал, что не бросит никого. Он тоже старик, и сам пришёл в усадьбу вместе с мужчинами из ближайшего посёлка. Но он хороший лекарь.  Он умеет зашивать раны и вправлять вывихи, он лечит переломы, собирает сломанные кости и рвёт зубы... Он сумел убрать наконечник стрелы из спины Висмунда, но мальчишка пока блуждает где-то между мирами. Эйнор сказал, это из-за удара головой.

Ингигерда вздохнула. Но ведь Арнхольма по осени тоже ударили по голове, и всем казалось, что он выжил из ума, но он вышел к людям, он вернулся. Должен вернуться и Висмунд. Если, конечно, все они ещё переживут то, что сейчас происходит.

Женщин всего Соснового холма собрали в этом старом глубоком подвале. Им уже несколько лет не пользовались, хорошо, что в нём сейчас нет льда, а то бы все давно замёрзли. Хотя и безо льда здесь прохладно, а наверху светит солнце и тепло. И ещё там воюют мужчины, там убивают, там гибнут люди...

Там Арнхольм. Там отец и Хоган, там Асольв и все мужчины-дружинники, свободные карлы ближайших посёлков. Они сражаются там с этим конунгом – беспощадным и злым человеком, пришедшим из-за моря с целью наживы, пообещавшим убить здесь всех. Так говорят все – женщины, раненые, и даже Арнхольм не спорил. Да! Этот конунг – жестокий человек. Почему он так ненавидит отца и весь Сосновый холм? Если собирается убить здесь всех, откуда такая ненависть?

Ингигерда вздохнула снова, прислушиваясь к тому, что доносилось сверху, но слышно было немного. Только самые громкие крики, лай собак и завывание Скальди. Подвал был на заднем дворе усадьбы, поэтому и звуки были больше дворовые, чем те, что доносились от ворот.

В темноте подвала все женщины сидели тихо, прижимая к себе детей, и молились. Старшие дети, те, кому было уже по несколько зим, всё понимали и молчали. А вот у Торы ребёнок был маленьким, спать у матери на груди он не хотел, всё чего-то недовольно кряхтел со слезами, порываясь перейти на громкий надрывный плач. Взрослые женщины шёпотом советовали молодой матери, что делать, но ребёнок не собирался униматься. И от предчувствия беды в воздухе висели тревога и страх.

Их найдут и убьют, по этому плачу и найдут. Так, наверное, сейчас думали все здесь. Прежде, чем убить, всех женщин, скорее всего, подвергнут насилию.

И надежды нет. Все говорят, что их там больше, во много раз больше. Значит, они победят в любом случае и всех убьют здесь. И всё сожгут. А впереди осень и зима. Даже если женщин тут никто не найдёт, их ждёт холодная, голодная и обездоленная зима. Одни женщины не выживут. Так и так смерть. Об этом Ингигерда и Арнхольму говорила: без мужчин, без семьи они все погибнут.

Когда думала о нём, о том, что он там, о том, что ему угрожает, в груди замирало от страха. «О, Фригг, не оставь его одного перед лицом опасности. Помоги ему, богиня, пусть ни мечи, ни копья, ни секиры не тронут его. Пусть он останется жив, он же везучий, его все так и зовут здесь – звали зимой! – Арн Везучий!»

Пока он жил в Сосновом холме, всё было благополучно. Зима в этот год выдалась снежная и тёплая, много ловилось рыбы и дичи, сохранилось до весны немало скота, хватило сена для коров. А стоило отцу отдать его этому Надольву, и Хогана придавили... И лето нынче сухое и жаркое, урожай будет маленьким и скота будет мало, коровы даже молоко сбавили от зноя...

Ох, о чём она думает, глупая! Об урожае, о скоте, о молоке... Кому оно всё сейчас надо, когда вокруг такое творится? Всё в пожарах, мужчины гибнут, женщин и детей угоняют в рабство.

Ладонь сама потянулась к амулету на груди. «О, Фрейя, не оставь нас всех... Ему... ему помоги, пожалуйста. Умоляю тебя, богиня...»

Пусть его удача, его везение не оставят его!

Сердце замирало от боли, аж ныло в груди. Если с ним что-то случится плохое, почувствует ли Ингигерда? Подскажет ли ей её сердце? О, Фрейя...

Ингигерда вздохнула и огляделась. В полной темноте она не видела никого, и сидела с закрытыми глазами. Но кто-то из рабынь, оказывается, принёс с собой масляную лампу. Наверное, когда спускалась последней. И её свет дрожал, отбрасывая блики на испуганные лица. А Ингигерда и не знала, что здесь есть небольшой источник света. Сидела с закрытыми глазами, думая про своё и вся обратившись в слух.

Теперь она рассматривала всех здесь и, кажется, прямо прикасалась к страху каждой женщины. Все бледные, с огромными в полумраке глазами. Испуганные дети, их испуганные матери. Уже и не важно, госпожа или простая беженка из посёлка, жена ремесленника, свободного бонда или домашняя рабыня. Все равны! Все в одних условиях! И разбираться, наверное, никто не будет. Госпожа ли, рабыня – не важно, у всех одна участь... Смерть или рабство. Но конунг-захватчик обещал всем только смерть!

Ингигерда нашла глазами мать. Госпожа Гейрид выглядела задумчивой, строгой не в меру и очень серьёзной. Она что-то говорила шёпотом ребёнку, стоявшему рядом у её колена. В лицо дочери старалась не смотреть.