Тайна старинного портрета

Глава 8

8.

Кэтрин настолько обрадовалась своему открытию, что даже запела.

Тут в комнату кто-то вошел.

— Жаклин? — обернулась девушка. — Это вы?

— Нет, мэм, это я, Молли. Зачем вы встали, Господь всемогущий? Да еще и песни поете. Доктор велел вам лежать.

— Молли, представляешь: я вижу солнце!

— Вот и хорошо. — Горничная подошла к ней. — Но давайте-ка ляжем в постель, ваша милость. Смотрите: вы побледнели.

Да, у Кэтрин снова закружилась голова. Благодарно улыбнувшись, она протянула Молли руку, и с помощью служанки дошла до кровати и легла.

— Вот так-то лучше… Не нужно ли вам чего, мэм? Может, хотите чаю?

— Нет. Ничего не хочу. Скоро, наверное, вернется Жаклин, и мы с ней поговорим… Молли, скажи-ка: сейчас правда весна?

— Да, ваша милость.

— И сирень цветет?

— Прямо у вас за окошком, рукой дотянуться можно.

— Сорви, пожалуйста, одну веточку.

— Слушаюсь.

Через минуту Кэт прижала к лицу благоухающую ветку. Как хорошо!.. Этот запах почему-то почти полностью убедил девушку в том, что она действительно попала в прошлое.

«Мне придется смириться с этим. Может, это временное явление, и скоро я снова перемещусь обратно? Во всяком случае, мне надо быть осторожной в словах и поступках. Ведь меня могут счесть сумасшедшей и упечь в какой-нибудь Бедлам* (*сумасшедший дом в Лондоне)!»

— Я вижу, мэм, вам гораздо лучше, — сказала Молли.

— Да.

— А то я уж хотела попросить леди Блэкуэлл написать письмо вашей матушке, чтобы она узнала, что с вами приключилось.

— Моей матушке?.. — встрепенулась Кэтрин. О Боже! У нее есть мать?!

— Да.

— А… где она сейчас?

— В Бате, мэм.

— Ах вот как… — Кэт спохватилась. Нужно объяснить горничной, почему она задает ей такие вопросы. — Послушай, Молли, ты, конечно, удивляешься, что я об этом спрашиваю… Но, видишь ли, после удара по голове я… кое-что забыла и никак не могу вспомнить. Ты понимаешь?

— Еще бы, ваша милость! — ответила служанка. — Мне это ох как знакомо. Дядя мой, знаете, любил выпить, и однажды приложили его в трактире кочергой по башке. Так он ровнехонько месяц не мог ничегошеньки вспомнить, даже как его зовут и где он живет! И очухался, только когда кто-то догадался окатить его с ног до головы ведром с ледяной водой.

— Что ты говоришь!

— Да уж… Было дело. После этого он сразу вспомнил все, вот ей-богу, так и было.

— Тогда ты меня должна понять… Скажи: а

что моя мать делает в Бате?

— Она там лечится. Она сильно кашляет, врачи прописали ей воды.

— А… кроме мамы… у меня есть родные? — осторожно поинтересовалась Кэтрин.

— Никого. Ваш батюшка преставился два года назад, сразу после того, как помер ваш старший братец Томас. Упокой, Господи, их души.

«Мать! У меня есть мать!» Известие сильно потрясло Кэт. Какое-то время она лежала, глубоко задумавшись. Молли, сопя, что-то делала в комнате, не уходила.

— Доктора, может, позвать? — спросила вдруг горничная. — Он еще тут. Надо, верно, сказать ему, что вы свет увидели. И про память тоже.

— Пока не надо… — Кэт поморщилась, вспомнив о русских пиявках и ланцетах мистера Филби. — Молли, это про меня ты говорила, что я жадная и злая?

— Ну… — пробормотала та, похоже, очень смущенная, — вы, значится, слышали?

— Слышала.

— Это я так… Джордж мне нравится, мэм… И я хотела просто, чтоб он меня пожалел… Потому и ляпнула это.

— Значит, я не злая? И не бью тебя?

— Ни кончиком пальца ни разочка не трогали. Ей-Богу, — тотчас произнесла Молли.

— А насчет жадности?

— Ну… Есть такое… Да ведь оно понятно: вы с матушкой бедные, медяки и то считать привыкли…

— Бедные?

— Да.

— Но — я же, кажется, выхожу за герцога. Так ведь?

— Да, — оживилась горничная. — Уж и повезло вам, мисс! И матушка ваша так уж рада, так рада! Его светлость деньги дал, чтоб она в Бат могла поехать, дом для нее снял… А, ежели что, обещал отправить ее аж на Ма… на Мо… — Она пыталась вспомнить незнакомое название.

— На Майорку? Или Мадейру? — подсказала Кэтрин.

— Да. Вот. Куда-то туда.

— Понятно. — Кэтрин взбила подушку и собиралась расспросить горничную подробнее о своем щедром женихе, но тут в голове что-то словно выстрелило, и она даже вскрикнула от острой боли.

— Мэм, что с вами?

— Не знаю… Очень больно… — Кэт осторожно дотронулась до затылка. Там была большая шишка.

— Как же вас угораздило, — промолвила служанка. — Ложитесь-ка, вот так. Не шевелитесь. Удобно вам?

— Почти… Молли, а как это случилось? В саду, да?

— Точно так, в саду. Вы под тот дуб читать да рисовать ходили. И утречком, три дня назад, снова пошли. По холодку, значит. Час прошел, другой, солнце выше, выше… Дай, думаю, шляпку вашей милости отнесу, не ровен час головку напечет.

— И?..

— Иду и вижу: лежите вы под деревом, личико-то мела белее, ровно мертвая, а рядом сук валяется, здоровенный такой. Я подбежала… а голова ваша в крови, и сук, значит, тоже.

— Он свалился на меня сверху?

— Может, и так. А может… — Молли резко замолчала. Потом добавила: — Я побежала за подмогой, а тут как раз его сиятельство с леди Жаклин вышли из дому… Ну, в общем, его сиятельство поднял вас на руки и бегом перенес сюда. И три денечка вы тут и пролежали.

— Хорошо… Я поняла… — прошептала Кэтрин. — Ты пока ступай, Молли.

— Слушаюсь, мэм.

Горничная ушла. Кэт осталась одна. Ее хорошее настроение разом испарилось. Что-то подсказывало ей, какой-то внутренний голос, что произошедшее с нею три дня назад не было несчастным случаем.

Ее хотели убить. Кто? За что? Почему?

«Вдруг убийца где-то рядом? И ждет удобного случая, чтоб повторить попытку? А я слишком слаба… да еще и лишена зрения… И я ничего, совершенно ничего не знаю о тех, кто живет здесь, кто меня окружает! Может, это та француженка, Жаклин? Или тот, кого Молли назвала „его сиятельство“? Или сама Молли? А, может — мой жених, имени которого я так и не узнала? — Кэтрин натянула одеяло до подбородка, она вся дрожала. — Мне страшно, страшно!»