Тайна старинного портрета

Глава 19

19.

А через несколько дней случилось непоправимое. То, чего так боялись Кэтрин и ее родители.

В то самое утро, после отъезда Кэт из особняка маркиза Эрмитеджа, туда ввалился некий граф Саутворк. Этот аристократ содержал одну из актрис, приглашенных Гарольдом на вечеринку, и теперь явился за нею, пылая от ревности и праведного гнева.

Разразилась ссора между Томом и графом, к счастью, в нее вмешался подоспевший маркиз, знающий, что приятель не слишком искусный дуэлянт… И Саутворк вызвал Гарольда.

Поединок решено было провести в Гайд-парке, в одной из уединенных аллей около озера, на рассвете. Маркиз Эрмитедж взял Томаса с собою как своего секунданта; вскоре на аллее показались и граф Саутворк со своим секундантом и врачом.

Дуэль началась, противники скрестили шпаги. Однако очень скоро оба так распалились, что забыли о дуэльном кодексе и, сцепившись, упали на землю. Томас подбежал разнять их, наклонился… И получил от Саутворка удар шпагой в живот.

Том кричал от боли так, что поединок тут же прекратили. Врач перевязал рану и сказал, что нужно немедленно везти юношу домой.

И вскоре несчастного Томаса, белого и недвижного, потерявшего сознание, доктор доставил его родителям и сестре. О дуэли врач, конечно, не сказал, сообщил лишь, что нашел истекающего кровью Тома на улице.

Три дня молодой человек промучился в постели. На вопросы, как он получил рану, отвечал, что случайно напоролся на лезвие сам, решив поупражняться в фехтовании, и что никого винить не надо. Но слухи о дуэли в Гайд-парке до семьи все-таки дошли, и довольно быстро…

В полночь на четвертый день раненый испустил последний вздох. А вскоре после похорон скончался и отец Кэтрин, не вынесший гибели любимого сына.

Кэт с матерью остались вдвоем — и к тому же без крыши над головой и денег, так как Томас спустил в своих кутежах всё, что было у семьи.

Увы, лондонский дом, как и загородное поместье и титул, входили в майорат и, таким образом, доставались дальнему родственнику по мужской линии — человеку весьма черствому и скаредному, с которым у леди Найтингейл и ее дочери никогда не было добрых отношений.

Этот родственник со своим многочисленным семейством, состоящим из супруги, такой же холодной и чопорной женщины, как и он сам, и полудюжины детишек, очень быстро явился в дом к несчастным, одетым в траур, погруженным в глубокое горе женщинам. Обрадованный получением титула и наследства, родственник милостиво разрешил дамам «пока пожить в пристройке».

Что означало это великодушное «пока», Кэт очень скоро поняла. Ей недвусмысленно дали понять, что ее и ее мать готовы терпеть, если девушка согласится давать уроки отпрыскам родственника. Кэт прекрасно играла на арфе, клавесине и фортепиано, пела, вышивала, рисовала и знала несколько иностранных языков. И вот теперь — ей, дочери баронета, предлагали за кров и стол стать гувернанткой!

«Папа не раз говорил: „Дочь, если тебя заставляют склонить голову — поднимай ее еще выше!" — писала Кэт в своем дневнике. — И я всегда следовала его совету… Но наступило черное время для меня и мамы, и могу ли я высоко держать голову, когда мы так обездолены, несчастны и унижены? О, будь проклят, будь навеки проклят тот день, когда наш несчастный Томас познакомился с этим исчадием ада, с этим чудовищем — маркизом Эрмитеджем!“

Однако в леди Фелиции и ее дочери было еще достаточно гордости, чтобы отказаться от предложения новоявленного баронета Найтингейла и покинуть дом, более им не принадлежащий. Родных у них не было, обратиться за помощью было не к кому. У матери Кэт оставались кое-какие фамильные драгоценности, у Кэт тоже было несколько дорогих ее сердцу золотых вещиц. Бедные женщины продали часть украшений и на вырученные деньги сняли крохотный домишко на окраине Лондона и, взяв с собою только двух служанок — Молли и старую верную горничную матери — перебрались туда. Однако средства даже на содержание этого маленького жилища таяли с катастрофической скоростью.

«Мы так долго не продержимся, Кэти, — сказала однажды леди Фелиция дочери. — Мы или вынуждены будем снова пойти на поклон к нашему родственнику, или же… — Она всхлипнула и тут же закашлялась — поздняя осень была холодной, топить было нечем, они ужасно мерзли в своем домишке. — Ах, доченька, страшно подумать, к чему нас приведет нищета! Не прачками же нам с тобой идти. А, если не прачками, то…»

Она содрогнулась. Вздрогнула и Кэт. Она поняла то, о чем не договорила мама.

«Кэти, я вот что решила, — продолжала леди Фелиция. — У нас есть еще немного драгоценностей. Ты юная девушка, красива как картинка, прекрасно образована, из хорошей семьи… Давай продадим все, что у нас осталось, сделаем тебе гардероб, купим ложи в самых лучших театрах, наймем коляску — и начнем после Рождества, когда срок нашего траура подойдет к концу, вывозить тебя в свет. В этот сезон, доченька, ты непременно должна выйти замуж».