Тайна Зазеркалья

Пролог

Пролог. 1941 год. Ленинград.

– Ой, Тяпа, а что это у тебя? – Оля подскочила к старшей сестре, отчетливо поморщившейся, когда её назвали «Тяпой», и торопливо спрятавшей правую руку за спину.

– Не твоё дело, – резко отрезала старшенькая, грозно сверкнув глазами.

– Ну Тяяяпа! – заныла Ольга, прыгая вокруг девушки и пытаясь поймать её за руку. – Ну покажиии!

– Боже, ну за что мне это наказание? – закатила глаза Октябрина и, понимая, что от младшенькой всё равно не избавиться, сунула ей руку прямо под нос. – На, смотри!

– Ой, – восторженно прошептала Оля, с изумлением разглядывая широкое серебряное кольцо, расписанное непонятными символами, с маленьким алым камешком посередине, который под взглядами двух девушек стал как будто бы ещё чуточку ярче. – Красота какая! А где ты его взяла? А дашь померить?

– Где взяла, там больше нет! – отрезала Октябрина. – И померить не дам. Мала ты ещё, Лялька. Подрасти сначала.

Младшенькая, которой не так давно исполнилось десять, скептически осмотрела сестру, сердито фыркнула и, гордо задрав нос, двинулась к столу. Уроки учить. А что было делать, если её грудь, вернее то место, где она когда-нибудь появится, ни в какое сравнение не шла с Тяпкиной. У той-то за последний год о-го-го выросла, все парни местные оборачивались. Вот и подарил, наверное, кто-то из них колечко-то... А Октябрина ещё немножко полюбовалась восхитительным украшением, свалившимся ей в прямом смысле как снег на голову, и тоже занялась своими делами, порой слыша завистливые вздохи сестры и улыбаясь.

Учёба закончилась, и Ольга радостно бежала домой, неся в руке почти пустой портфель, в котором остались только аккуратно исписанные тетрадки. Настроение было превосходным, жизнь пела, звенела, играла яркими красками, и девочке казалось, что ещё немножко – и она просто взлетит над землёй, такая лёгкость и радость её наполняли. Дом, где они жили, был совсем недалеко от школы, так что не прошло и четверти часа, как Ляля уже была возле высокого массивного крыльца, которое ещё несколько лет назад было для неё непреодолимой преградой. Но стоило девочке занести ногу над первой ступенькой, как откуда-то сбоку послышался девичий смех и голос Октябрины, что мгновенно заставило Ольгу сменить маршрут и вместо парадной скользнуть за угол, к широко открытым окнам первого этажа, где можно было подслушать кое-что интересное.

– Он такой, такой... необыкновенный, – чуть волнуясь, рассказывала Тяпа подругам. – Такие слова сладкие говорит, что голова кружится, и смотрит так жадно, что горячо становится! А какой он красивый! Вы бы видели! Говорит, что я, если соглашусь, всю жизнь как в сказке жить буду...

Девушки с интересом заохали, а Ляля внезапно разозлилась и расстроилась и, больше не желая слушать, как противная Тяпка восхищается каким-то чужим парнем, пошла прочь. Сестру было до слёз жалко отдавать замуж, но девочка прекрасно понимала, что никто и слушать её, мелкую, не станет, значит, нужно было готовиться к тому, что скоро сестра уйдёт в другую семью.

– Ну и ладно, – проворчала Ольга, в сердцах пиная подвернувшийся камень. – Ну и пусть! Зато тогда стол только мой будет, а не наш с тобой общий!

На этом она и успокоилась.

А ещё через неделю девочка заметила, что сестра стала какой-то задумчивой и таинственной. Ходила с рассеянным видом, то и дело замирала с улыбкой на губах и порой даже тихонько разговаривала сама с собой, но так, словно где-то в пустой комнате у неё был реальный собеседник. А камешек на перстне, который Октябрина носила не снимая, стал уже не просто алым, а тёмно-бордовым, почти чёрным. На все вопросы сестра отвечала, что это не её, Ляльки, дело и вообще она ещё маленькая, а когда Ольга обратила её внимание на кольцо, пожала плечами и сказала:

– Что за глупости, Ляля? Оно всегда такое и было.

И перстень снимать отказалась. Наотрез.

И тогда Ольга попыталась снять его сама. Ночью. Но только не вышло ничего. Кольцо вроде свободно сидело на пальце и крутилось в любую сторону, но стоило попробовать его стянуть, как оно словно вмерзало в плоть, и сдвинуть его было невозможно. Ляле даже показалось, что оно похолодело всё. А потом проснулась Октябрина, и пришлось младшенькой вернуться в постель, потирая опухшее ухо. Влюблённый вид совершенно не помешал вредной противной Тяпке наказать сестру по полной.

Началось лето, и Ляля наслаждалась им в той мере, в которой могла. Она почти перестала бывать дома, убегая на улицу рано утром сразу после завтрака и возвращаясь зачастую даже позже мамы. Папа был в командировке на Урале, руководил строительством какого-то очень большого завода и вроде бы должен был скоро приехать ненадолго, а пока только писал короткие письма, где для Ляли обязательно находились свои несколько слов, да обещал младшей дочери, что, когда стройка закончится, он обязательно сводит её в огромный и прекрасный ленинградский зоопарк. Письма приходили нечасто, поэтому когда Ольга, пробегая с ребятами мимо почтового отделения, встретила тётю Зою, их почтальона, которая окликнула девочку и протянула ей белый конвертик, то Ляля, не раздумывая, развернулась, схватила письмо и бросилась домой.

В их коммунальной квартире, которую семья Самойловых делила ещё с двумя соседями, было тихо. Ольга, осторожно притворив за собой входную дверь, на цыпочках прокралась к их комнате и замерла, застыла, не в силах ни пошевелиться, ни вскрикнуть. Тяпа, Октябрина, любимая старшая сестра, совершенно нагая стояла перед большим ростовым зеркалом, оставшимся от прошлых хозяев квартиры. А там, в зеркале, в его пугающей глубине виднелась фигура мужчины. Вот он шевельнулся, заставляя подняться дыбом волосы на Лялином затылке, и протянул Октябрине руку.

– Стой! Не надо! – хотела закричать девочка, но горло сдавило спазмом, и она не смогла даже вздохнуть.

А Тяпа, глупая доверчивая Тяпа, улыбнулась этому страшному жуткому мужику и шагнула к зеркалу, почти коснувшись его грудью. А потом приложила к прозрачной поверхности пальцы, и они начали медленно проваливаться внутрь ставшего вдруг мягким стекла.