Тайная страсть Его Светлости

Глава 6

За свои слова он был вознагражден тем, как расширились от испуга и изумления ее серые глаза. Он еще вчера автоматически заметил их цвет, а сейчас он наполнился сияющим серебром — и он совершенно беспричинно развеселился еще больше. Внешне, впрочем, это выразилось разве что в приподнявшейся брови.

Николас взмахнул стопкой листов, словно зачеркивая предыдущую фразу:
— Так наверняка сказал бы один из моих героев.

Если она не оценит его шутку или не поверит ей, значит, она глупее, чем казалась все это время. Без паузы он продолжал, уже всерьез:
— Хорошо, что у вас тихий голос и тетя, кажется, вас не слышала. Я благодарю вас за откровенность и поздравляю за догадливость, но попрошу никому не раскрывать мой псевдоним. О нем знают всего несколько людей, и мне бы очень хотелось, чтобы остальные продолжали оставаться в неведении. Моя тетушка, например, считает, что я каждый день диктую вам длинные и очень скучные деловые письма. Может быть, в это трудно поверить, но по вечерам она сама ведет обширную переписку со своими многочисленными подругами в разных странах Старого и Нового света — поэтому и клюет носом весь день, и ей незачем знать, что вы на самом деле фонографируете — иначе через пару недель об этом узнает вся Европа и по крайней мере часть Североамериканских Соединенных Штатов. Вы меня поняли? — Она кивнула. — Ну что же, в таком случае продолжим. Позже вы сможете прерваться на чай.

Николас еще раз пролистал отпечатанные листки, нашел сцену, на которой остановился вчера и взял со стола приготовленный черновик. Диктуя с листа, он продолжал анализировать свои ощущения от работы с фонографисткой. Этот процесс произнесения вслух, словно признания в самых сокровенных своих мыслях — первые несколько попыток, когда эта возможность только была ему предложена, были неловкими и болезненными. Он словно озвучивал затверженный урок, как нерадивый ученик. Наверное, эти стенографистки напоминали ему гувернанток из далекого детства, готовые наброситься на любую ошибку, осудить, но не похвалить. Он предпочитал не размышлять о том, почему ожидал их похвалы. Раньше, диктуя, он не мог сосредоточиться, не видя перед собой слов — следов на бумаге. Он терял нить рассказа, он делал заметки и писал целые сцены по вечерам, но это не помогало. Предполагалось, что фонографистка должна была помочь ему написать роман как минимум вдвое быстрее и уложиться в срок, но до этого они только замедляли его. И все время над ним нависала, придавливала его эта мысль: он не успеет. Он не успеет. И что будет тогда? Нет, об этом тоже невозможно было думать. Вся проблема и была в том, что он не думал. Несколько лет не думал ни о чем. Чертова самонадеянность. Перед ним вставало смеющееся лицо Ирэн, водоворот огней, дрожащие руки, дуло пистолета, бег по ночным улицам — и снова — хохот Ирэн, огни, руки, пистолет, улица… О, как он хотел остановить этот смех! Хотел и не мог… Буквы черновика расплывались перед глазами, нити рассказа разматывались, расползались. Он переставал диктовать и отправлял очередную фонографистку восвояси.

Что было по-другому сейчас? Он забыл? Он привык? Срок передачи рукописи подступил слишком близко? Не важно, главное, что теперь он думал о романе, и слова прибавлялись и прибавлялись. Он диктовал и порой забывал даже, где находится, а потом возвращался в реальность и видел через стол перед собой ухо мисс Прескотт, почти прозрачное, как раковина, в которой таится жемчужина. Что-то от жемчуга было в округлости ее щеки, склоненной над листами, которые безостановочно наполнялись черточками, скобками и закорючками, которые — он надеялся — были его словами.

— Прочтите мне то, что вы записали.

Она прочла. Да, это были его слова, но теперь сказанные низким мелодичным голосом, негромко и суховато, но с затаенной эмоцией. Он еще вчера ощутил в ней это за фасадом девушки из хорошей семьи, переживающей трудные времена. Воспитание, за которым бурлят страсти. Или это его писательское воображение видит то, чего нет? Вопрос, который она задала вчера лишь в момент прощания — совершенно логичный, он застал его врасплох. Он не мог поверить, что был настолько невежлив, настолько пренебрег всеми правилами приличия, настолько перестал замечать окружающее, погрузившись в свои проблемы. Не представиться, да еще даме — невероятно, смехотворно. А ее глаза словно обожгли его тогда на мгновение. Хммм… Неужели он думает включить в свой новый сюжет героиню? Это было бы впервые. Возможно, стоит внимательнее приглядеться к этой Анне Прескотт.

Анна записывала новый роман Хэмиша МакБрайда и вспоминала предыдущие прочитанные. Та история, что она слушала теперь, как будто немного отличалась от них: преступления были еще более жестокими, а расследующий их герой — еще более одиноким и разочаровавшимся в жизни. Ох, вот Тим удивится… Да, но она же не может никому рассказать… Боже, боже, зачем она только объявила, что разгадала его псевдоним — ей до смешного хотелось поскорее с кем-то поделиться своей догадкой. Полдороги до Мейфэра она ехала с этим именем на кончике языка и чуть не выпалила его Бартлби вместо приветствия. Конечно, само собой разумеющимся было поделиться своим открытием с его светлостью — тем единственным человеком кроме нее, кто читал записанные ею вчера страницы. Как будто это могло их как-то объединить, как каких-то сообщников или друзей. Но дракон снова обжег ее холодным пламенем своего взгляда в ответ, и она никак не могла согреться.

Вот и сейчас Анна, даже не поднимая головы, чувствовал на себе его взгляд. Но странно, теперь ее кожа будто теплела, щеки и шея начинали гореть. Внезапно все, что она записывала, начало казаться обращенным лично к ней. Лишь большим усилием воли она снова сконцентрировалась на фонографировании.

Во время долгожданного перерыва на чай с сэндвичами его светлость снизошел до того, чтобы, пока леди Поппи разливала чай, слегка наклониться к Анне и негромко сказать: «Мисс Прескотт, о том, что я сказал вам сегодня утром, в самом начале — я пошутил. Может быть, несколько неуклюже, но, как вы уже могли заметить вчера, мои заботы несколько подточили мои навыки общения».