Тайная страсть Его Светлости

Глава 7

Спустя две недели Анне казалось, что ее дни слились в какой-то бесконечный путь к нему.

Весь день она проводила в гостиной с цветами на обоях и весело потрескивающим камином, слушая и записывая страшную историю, рождавшуюся в воображении барона Монтегю — Хэмиша МакБрайда.

На обратном пути она все время дремала, укачиваемая тряской омнибуса. Ее слух отдыхал — шум города и журчание разговоров ее случайных спутников вливался в уши, которым больше не нужно было ловить его слова, чтобы перенести их на бумагу. Ее пальцы расслаблялись от напряжения — чтобы вечером, после ужина с Тимом и обязательного разговора по душам о приключениях прошедшего дня, снова сгибаться, стуча по круглым клавишам ремингтона.

Кто бы мог подумать, что занятия на фортепиано, обязательная и ненавистная часть воспитания мисс из хорошей семьи, послужит ей, когда ни семьи, ни хорошего положения в обществе уже не будет. Девочки, которые в детстве разучивали гаммы и мучили пьесками гостей дома в юности, становились самыми быстрыми ремингтонистками — это неожиданное преимущество не переставало ее забавлять.

На второй или третий день работы у барона Монтегю Анна заикнулась его секретарю, сухому как щепка мистеру Стивенсу, обычно прячущемуся в кабинете, что предпочла бы получать оплату за свою работу наличными в конце каждого дня вместо чека, который у нее не всегда находилось время отнести в банк. Теперь каждый вечер, складывая шиллинги в маленькую шкатулку от маминых драгоценностей (сами они давно были проданы), она физически видела, как прирастает их с Тимом материальное благополучие. Каждый день приближал ее к будущему, о котором она мечтала для них обоих.

Ночь проходила в глубоком сне, и лишь утром, снова качаясь в омнибусе по дороге в Мейфэр, она собиралась с силами и готовилась к работе, приходила в себя — и в нетерпение услышать продолжение истории, снова увидеть этот дом и ощутить его воздух, снова услышать голосок леди Поппи и да, да, увидеть его. Она могла в этом признаться хотя бы себе — ведь ему признаться было невозможно — никогда. И будущее, о котором она мечтала, приближало и разлуку с ним.

Как-то незаметно для нее слились эта работа, дающая уверенность в том, что она сможет обеспечить Тиму образование, радость от того, что она приближается к своей цели, сам процесс работы, интерес к сюжету, ощущение, что она полезна и даже, может быть, немного нужна барону Монтегю — и радость от того, что она может видеть его самого. Слышать его голос — и даже паузы между слов. Поглядывать на него украдкой в эти паузы.

О, он никак не выказывал своего расположения к ней и даже интереса, после той попытки расспросить про ее родителей. Его лицо никогда не отражало даже перипетий сюжета — диктовал он сцену страшную или печальную. Иногда улыбка от только что пришедшей в голову удачной фразы освещала его лицо как луч солнца, прорвавшийся сквозь лондонский смог. И тогда — и хотя эта улыбка не была направлена на Анну, не предназначалась ей, и никому не предназначалась, — она не могла не улыбнуться в ответ, склоняя голову ниже над бумагой. Она научилась слышать его улыбку. Если бы ее попросили описать, как ей это удавалось, то она сказала бы, что его голос становился более глубоким, более плавным, более теплым. Но это бывало нечасто.

Даже отдыхая в воскресенье, готовя обед для себя и Тима, гуляя с ним по парку, подставляя свое лицо тому, что в Лондоне сходило за свежий воздух, она думала о нем... о Хэмише МакБрайде и бароне Монтегю, скрывавшимся за псевдонимом. Несмотря на напряженную работу, он как будто выглядел здоровее, бодрее, веселее, чем в первый день их знакомства. Тогда в нем была изможденность, червоточина, а теперь казалось, что что-то внутри него заживает, и он уже меньше походил на дракона и больше — на обыкновенного праздного аристократа. И все же этот аристократ не походил ни одного из тех, с кем ей приходилось сталкиваться раньше, у него была цель — и у него был стержень, стальная непреклонность. Сама же Анна теперь и спала, и ела лучше. Каждый день она отдавала пару пенсов соседке-швее, хохотушке Кэти, чтобы та присматривала за Тимом — и теперь меньше волновалась, что с братом что-нибудь случится.

В один из дней, клонившемся к вечеру, когда сэндвичи уже были съедены, а чай выпит, и стопка заполненных листов возле Анны стала больше, чем стопка незаполненных, барон Монтегю вдруг остановился посреди фразы. Анна подняла голову.

— А что вы думаете об этой сцене? — Его черные глаза смотрели на нее, как обычно, без какого-либо выражения, которое она могла бы прочесть. Словно они были знаками еще не знакомой ей системой фонографической записи. Анна обратилась к тем знакам, которые могла прочесть — надиктованным им листам. Потом осторожно подняла голову и сначала робко, а потом все более страстно начала говорить то, о чем думала последние дни, пока записывала и печатала:

— Героиня… Простите, но, возможно, в этой сцене ей нужно наконец-то сделать что-то? Может быть, вступить в диалог с героем? Пока мы видим ее лишь как неясный образ — то ли свидетельницу, то ли жертву происходящего — но мне кажется, она способна на большее. — Она сама испугалась своего внезапного красноречии и снова опустила голову вниз.

— Значит, вы думаете, что она готова заговорить? — Это был тот самый голос с улыбкой, который она научилась узнавать не глядя. Анна подняла голову и действительно увидела, что он улыбается, а потом взглянула в его глаза — и в этот момент совершила удивительное и пугающее открытие. Его глаза оказались вовсе не черными. Они вдруг стали похожи на густой шелковистый шоколад — или темный кофе. Кофе на летней террасе в тонкостенной фарфоровой чашечке, кофе, в котором запуталось солнце. Она смотрела в его глаза, чувствовала, что краснеет — и все же не может перестать в них смотреть. А он смотрел в ее глаза. Между ними вдруг протянулась солнечная жаркая ниточка. Она тянулась и тянулась, как их молчание. Он первым отвел глаза, перевел их на часы, прочистил горло: «Может быть, в следующей главе. Продолжим. Сегодня осталось не так уж много времени».