Тайная жена. Срок договора — год

Глава 2. Всё тайное... (POV Марка)

I. Геометрия контроля

Для Марка особняк в Хлебном переулке никогда не был домом. Это был объект. Сложный, обременённый историей и дурными воспоминаниями актив, который нужно было удержать любой ценой. А теперь этот актив был населён «помехами»: молчаливой девочкой и женщиной, чьи пальцы вечно пахли растворителем.

Первые недели он жил по выверенному алгоритму. Подъём в пять, ледяной душ, сводки котировок. Он специально уходил из дома до того, как Майя спускалась вниз. Её присутствие раздражало его на физическом уровне, не потому, что она мешала, а потому, что она была живой. Она нарушала мёртвую безупречность его залов.

— Марк Игоревич, — Елена Сергеевна заглянула в столовую, когда он в очередной раз изучал планшет. — Лика сегодня начала рисовать цветом. Майя Александровна говорит, это важно.

Марк кивнул, не поднимая глаз. — Хорошо. Проследите, чтобы у них было всё необходимое.

Его ответы всегда были короткими, как выстрелы. Он платил за результат: за тишину сестры, за лояльность Майи, за исполнение условий завещания. Но воскресные завтраки стали для него испытанием. Он сам до конца не понимал, зачем установил такой ритуал. К чему нужен был этот спектакль перед персоналом, они ведь тоже не дураки.

Сидя за столом, он чувствовал на себе взгляд Майи. Она пыталась «прочитать» его, как свои старые холсты. Это бесило. Он видел, как она заботится о Лике, как ловит каждое движение девочки. В эти моменты Марк ловил себя на мысли, что завидует этому безмолвному контакту. У него никогда не было никого, кто заботился бы о нём и защищал так яростно.

— Я строю город, Майя, — произнёс он однажды, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение на её тихий упрёк об исторической памяти. — Историческая память — вещь дорогая, и не всегда оправданная.

Он врал. Он знал цену каждой лепнины в этом доме. Но признаться в этом — значило пустить её за фасад.

Вечером того же дня он не выдержал. Когда дом затих, Марк ушёл в библиотеку. Он сел прямо на пол, прислонившись спиной к книжному шкафу, где прятался единственный якорь, который он ещё не обрубил.

Старый, потрёпанный альбом.

Галстук давно был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, но чувство удушья не проходило. Он открыл первую страницу.

На него смотрел мальчишка. Шестилетний Марк с содранными коленками и копной волос, которые ещё не знали барбершопов и геля. Он улыбался так искренне, что у взрослого Марка заныли зубы.

«Где ты спрятал эту радость, Коган?» — горько подумал он.

Он провёл пальцем по выцветшей фотографии. Мальчик на снимке казался ему покойником, которого он сам же и похоронил, когда впервые надел деловой костюм и научился подписывать приговоры конкурентам.

Он перевернул страницу. На фото он, ещё совсем маленький, сидел на коленях у Ильи Григорьевича — своего деда. Дед был единственным человеком в этой семье, который по-настоящему его любил. Его объятия пахли табаком и старыми книгами, в них Марк чувствовал себя в безопасности.

Но именно эта близость стала приговором. Марк до сих пор помнил ледяной взгляд своего отца, Игоря. Отец буквально задыхался от ревности, глядя, как Илья Григорьевич отдаёт внуку всё то внимание и тепло, которого сам Игорь никогда не получал. Для отца любовь деда к Марку была личным оскорблением, вызовом его власти.

Ссылка в Швейцарию не была вопросом престижа. Это была хирургическая операция. Отец просто вышвырнул десятилетнего Марка из этого особняка, из рук деда, чтобы разорвать их связь навсегда. Марк помнил, как дед Илья Григорьевич пытался протестовать, как его голос дрожал от ярости, но отец был непреклонен. Мальчика увезли в аэропорт под конвоем из отцовских амбиций.

В Швейцарии Марк быстро научился: если хочешь выжить — убей в себе потребность в ком-то. Забудь вкус тепла.

Мальчик с фотографии был надёжно спрятан внутри. Остался только Марк Коган.

II. Осколки и вино

Весь остаток недели Марка преследовало фантомное ощущение пыли с того альбома на кончиках пальцев. Цифры в отчётах по «Атлант-Сити» расплывались, превращаясь в нечёткие контуры старых фотографий. Он злился на себя за эту минутную слабость. Сидеть на полу в библиотеке как побитый пёс — это было за гранью его кодекса.

В ту пятницу он вернулся поздно. Дом встретил его тишиной, но какой-то напряжённой, густой. Он зашёл в столовую, чтобы налить себе воды, но взгляд упал на бар. Бутылка красного была почти пуста.

«Она пьёт», — мелькнуло в голове. Это было странно. Майя всегда казалась ему слишком собранной, слишком «правильной».

Он направился в библиотеку, хотел вернуть альбом на место, спрятать его так глубоко, чтобы самому не найти. Но, толкнув дверь, Марк замер.

Она была там.

Майя устроилась в его любимом кресле. В полумраке её силуэт казался хрупким, почти прозрачным, но в руках она сжимала то, что принадлежало только ему. Его прошлое. Его изгнание.

Ярость вспыхнула мгновенно — это была защитная реакция загнанного зверя.

— Кто позволил вам это брать? — Его голос прозвучал как удар хлыста.

Он видел, как она вздрогнула. Видел её испуг, но этого было мало. Он хотел уничтожить саму возможность того, что она заглянула ему под кожу.

— Простите, я не думала... — начала она, пытаясь встать.

— Вы не думали? — Он шагнул к ней, и каждый шаг отзывался в висках пульсирующей болью. — Вы здесь по контракту, Майя. Вы не гостья и уж точно не имеете права рыться в моих вещах.

Он вырвал альбом. Грубо. Пальцы коснулись её холодных пальцев, и этот короткий контакт обжёг его. Когда она начала лепетать про «счастливого ребёнка», Марку захотелось рассмеяться ей в лицо. Счастливый ребёнок перестал существовать в ту секунду, когда отец Игорь захлопнул за ним дверь машины, отправляя в швейцарский интернат.

Но Майя не унималась. Она смотрела на него с этой своей дурацкой жалостью.