Тайны Чернолесья. Прозрение.

Август 316 г. от разделения Лиории. Картерг. Рашад Кастериши.

Жаркое солнце раскалило горячие камни площади, делая пребывание на ней выносимым только в тени торговых палаток. Конный разъезд картергской стражи лениво скользил взглядами по малочисленным мелким ремесленникам, торгующим всякой всячиной  и забредшим на площадь, не иначе, как сдуру, бедным горожанам и редким крестьянам. Все-таки день был не базарный, да и полуденная жара не располагала к прогулкам, хотя уже потихоньку начинала спадать. Да, народу, благодаря жаре, скопилось немного, даже несмотря на второй день красующееся на помосте развлечение – распятый на дыбе государственный преступник, в которого любой желающий мог бросить камень, или ударить палкой, если подойдешь поближе. Но даже картина чужих страданий, до которой так охочи обыватели, сегодня не оживляла площадь.

Горожане, измученные жарой, за эти два дня, что человек находился на лобном месте, уже пресытились этим развлечением. Да и, сказать по правде, в этот раз желающих поглумиться над несчастным было не так много. Жара ли тому виной или глухое раздражение действиями халифа. Человек с Грассаны, шпион Кастериши, отданный на потеху толпе, как-то не вызывал энтузиазма у хмурых столичных жителей. Да и сам опальный визирь не проявлял стремления спасти своего человека. Хотя спасать там было уже некого – палач постарался на славу. Лазутчик умирал. Странно только, что попыток освободить его не было предпринято, – капитан сплюнул сквозь зубы, – а говорили то, что проклятый мятежник не бросает своих. Вот она, цена верности. Служака еще раз обвел взглядом площадь и снова сплюнул.

Нет, никакого движения: запуганные горожане, не поднимающие глаз от мостовой, старались побыстрее покинуть площадь, тупые крестьяне, привезшие какие-то горшки, не обращали внимания ни на что, кроме своего товара, споро и аккуратно перегружая его с подводы в палатку у лавки торговца. Нищий сидел прямо в тени помоста с преступником, и не чураясь запаха крови и страданий, выставил свою шапку за подаянием. Охрана, а куда ж без нее, в количестве двух здоровых лбов, разомлела в тенечке, потягивая пиво из кружек. Все, как вчера.

Щелкнув кнутом, капитан дал знак подчиненным, и стража, едва не сбив нищего возле помоста, тот шустро откатился в сторону, не забыв прихватить шапку со скудным подаянием, покинула площадь. В Картерге царил сонный покой.

Крестьяне не так уж и тупы, как стараются показать. Глуповатый вид – своеобразная защита от тех, кто считает себя выше и умнее. А этот крестьянин, стоящий у лотка горшечника, и вовсе не был обделен умом, да и крестьянином не был. Ссутуленная спина и потрепанный вид, заросшее черной бородой лицо, все создавало требуемый образ, вот только холодный взгляд удивительно серых для восточного человека глаз портил впечатление. Но кто будет разглядывать глаза холопа?

Мужчина обвел цепким взглядом площадь, ранее придирчиво осмотренную капитаном стражи. Губы сжались, а между бровей пролегла суровая складка – увиденное полностью рушило все планы.

– Шади-ата, мы ведь спасем его? – стоящий рядом мальчик, уже утративший детскую округлость черт, но еще не сформировавшийся в подростка, подергал его за пропыленный рукав кафтана. Лицо отрока посерело под слоем пыли и загара, а глаза, казалось, заняли пол-лица.

– Нет, Тахир, нам не удастся то, что мы хотели, он не выживет.

– Мы оставим его тут? – пытаясь остановить слезы, мальчишка прикусил губу до крови.

– Слушай меня внимательно, мальчик. Это важно, – мужчина, взяв в руки один из горшков с подводы, передал Тахиру в руки. Они продолжали создавать видимость работы, дабы не привлекать ненужного внимания. – Люхтар наш человек и мой друг. Он отдал свою жизнь за тебя. Помогая тебе вернуть трон. Я взял тебя сюда, потому что правитель должен знать, чем обязан своим людям. Знать и ценить.

– Я могу помочь, Шади-ата…

– Молчи. Слушай. Мы не можем помочь Люхтару, он умрет через несколько часов. Даже если бы мы смогли перегрузить его на эту ыйхыррову подводу и увезти, дорога убьет его. Но я обязан освободить его от этой унизительной участи и подарить смерть от руки друга.

Мальчик вздрогнул и чуть не уронил горшок, который выставлял на полку палатки.

– А ты сделаешь, как я говорил тебе, помнишь, на тот случай, если наш план не удастся?

– Да…

– Повтори.

– Я пройду сквозь лавку горшечника и покину ее через черный ход. В веселом доме хати Лайреш я найду помощь и буду ждать тебя три дня. Если ты не вернешься за мной, хозяйка отправит меня в Грассану своими путями, – Тахир угрюмо взглянул исподлобья на своего старшего товарища.– Я ничего не забыл?

– Забыл. Ты забыл сказать, что будешь слушаться хати Лайреш, как родную… как меня, – вид мужчины стал менее сумрачным, тень усмешки промелькнула в его глазах при взгляде на подростка. – Я должен быть уверен, что ты сделаешь, как я сказал. Только тогда я смогу не думать о тебе, а сосредоточиться на своем деле, мой мальчик. Не отвлекаться. Обещаешь?

– Да, Рашад.

– Иди.

И он пошел. Не спеша, не оглядываясь, но и не медля, Тахир двинулся в сторону дверей горшечной лавки. Внутри никого не было, кроме старого торговца, кивнувшего ему на противоположный выход. Но мальчик, вместо того, чтоб покинуть лавку, остановился у выходящего на площадь окна. Его друг, заменивший ему отца, продолжал переставлять горшки, как не в чем ни бывало, а затем, закончив работу, лениво пошел к помосту с казнимым лазутчиком, всем своим видом выказывая любопытство провинциала, впервые посетившего столицу. Что-то спросил скучающего стражника, от чего тот сменил настороженное внимание на презрительную усмешку, после чего и вовсе закатился хохотом, запрокинув голову так, что в вороте кольчужной рубашки обнажился худой кадык. Так он и умер, захлебнувшись смехом с оперенной черным короткой стрелой в горле.