Тайны Герэльвальда. Замороженное сердце короля

Глава 1

Холод был не просто отсутствием тепла в этой крошечной каморке, бывшей кладовой между кухней и хлевом. Он был материальным, почти осязаемым существом, которое рождалось в промерзших насквозь стенах из дикого камня, вырастало из щелей в полу и прогнивших ставнях, и медленно, неумолимо заполняло собой все пространство, вытесняя последние крупицы тепла и надежды. Он впивался в обнаженную кожу тысячами невидимых ледяных игл, заставляя тело сжиматься в тщетной попытке сохранить жалкие остатки собственного тепла. Сквозь единственное маленькое оконце, затянутое мутной заледеневшей пленкой, пробивался бледный, ущербный свет зимней луны, смешиваясь с дрожащим светом огарка сальной свечи, стоявшей на перевернутом ящике, служившем единственной мебелью в этом помещении, кроме грубого соломенного тюфяка в углу.

Антуана сидела, поджав под себя окоченевшие ноги, на голом каменном полу, стараясь не думать о пронизывающей сырости, что медленно поднималась от камней и впитывалась в тонкую шерсть ее платья, когда-то добротного, а теперь истончившегося до дыр на локтях и коленях. Она пыталась вдеть нитку в иголку. Это была ее вечерняя рутина, борьба с неизбежным распадом ее скудного имущества. Пальцы, распухшие и покрасневшие от постоянной работы с ледяной водой и колкими дровами, отказывались слушаться, больше напоминали неуклюжие деревянные чурбаки. Каждая неудачная попытка отзывалась крошечным, но раздражающе точным уколом, каплей боли в море общего онемения и усталости, копившейся в ней годами.

Вокруг, рожденные пляшущим пламенем свечи, на стенах танцевали гигантские, искаженные тени. Они казались призраками ее несбывшихся надежд, пародией на ту жизнь, которую она когда-то, в самом раннем детстве, считала своей нормой. Воздух в комнате был спертым и тяжелым, пах пылью, холодной землей, кисловатым ароматом подгнивающих яблок, хранившихся в соседнем помещении, и едким дымом от плохой свечи. Когда-то, очень давно, запах яблок ассоциировался у нее с уютом, с мамиными пирогами. Теперь он вызывал лишь горькую тошноту. Он был частью чужого дома, чужого благополучия, к которому у нее не было и не могло быть ключа.

Щелк… Нитка снова промахнулась мимо ушка иглы, дрогнув в ее неуверенных пальцах. Антуана сдержала раздраженный вздох, закрыла на мгновение глаза, давая себе короткую передышку. Она потерла онемевшие пальцы, пытаясь вернуть им хоть каплю гибкости, и ее взгляд упал на тонкую, почти невесомую серебряную цепочку на ее запястье. Она была так тонка, что почти впивалась в кожу, и на ней висела маленькая, величиной с ноготь, подвеска в виде цветка лилии, покрытая тончайшей синей эмалью. Единственная вещь, оставшаяся от прежней жизни. Единственное, тайное доказательство, что когда-то все было иначе. Что у нее были родители, свой дом, свое место у камина, книги, платья, тепло и безопасность. Пока не случился тот пожар... Она резко, почти болезненно, отвела глаза, заставляя себя не думать об этом. Запрещала себе. Воспоминания были еще одним, куда более изощренным видом холода, пронзающим душу.

Внезапно дверь в ее конуру с громким, скрежещущим скрипом, который всегда заставлял ее вздрагивать, распахнулась. Без стука, без предупреждения, как будто входили не в жилое помещение, а в сарай. В проеме, заслонив собой тусклый свет из коридора и впустив внутрь порыв ледяного воздуха, стояла тетка Урсула. Ее мощная, широкая в кости фигура в простом, но добротном, теплом платье из грубой темно-серой шерсти казалась незыблемым монолитом, воплощением того мира, который Антуана ненавидела и который давил ее все эти годы.

— Доченька моя, Лилия, простудилась, кашляет, — голос тетки был ровным, плоским, без единой нотки беспокойства, просьбы или даже простого человеческого участия. Он просто констатировал факт, как смену времени года или необходимость починить забор. — Печку в большой комнате истопить нужно. Основательно, чтобы до утра жарко было. Дров принеси из поленницу у сарая, что поправей. И побыстрее, нечего тут в темноте, как сова, глазеть. Дела есть поважнее.

Антуана молча кивнула, опустив глаза и сжав в кулаке иголку, чтобы та не выпала из дрожащих пальцев. Поднять взгляд на тетку означало бросить вызов, пригласить к конфронтации, а на это у нее не оставалось ни сил, ни духа, ни права. Она была должником, вечным просителем, и милость, оказанную ей когда-то — крышу над головой и миску похлебки, — приходилось отрабатывать каждую секунду своей жизни. Тетка, фыркнув — ее обычная, универсальная реакция на все, что делала или не делала Антуана, — развернулась и ушла, тяжело ступая по половицам. Она оставила за собой шлейф запахов — лукового супа, влажной овечьей шерсти и чего-то кислого, нездорового, что всегда исходило от ее кожи и одежды.

Выбравшись из своей конуры, Антуана прошла по длинному, темному, продуваемому всеми ветрами коридору, который отделял «хозяйственную» часть дома от жилой. Здесь, в пристройке, царил тот же холод и запустение, что и в ее комнате. Но стоило ей толкнуть тяжелую, скрипучую дверь в основную часть дома, как ее обдало волной тепла, света и звуков. Здесь пахло по-другому — жареным на вертеле мясом, свежим, только что испеченным хлебом, ароматным дымом от добротно горящего в большом камине дуба и воском от дорогих свечей. Из-за двери в большую комнату доносились оживленные голоса — звонкий, беззаботный смех ее кузенов, спокойный, басистый говор дяди Генриха, воркование тетки Урсулы, внезапно ставшей ласковой и заботливой. Это был островок тепла, света, семейного уюта и сытости, до которого ей не было дела. Она была призраком в этом доме, невидимой служанкой, тенью, чье существование замечали лишь тогда, когда что-то было не сделано или сделано недостаточно быстро, недостаточно хорошо.

Морозный воздух во дворе ударил в лицо, как обухом, заставив ее вздрогнуть всем телом и на мгновение перехватить дыхание. Было так холодно, что воздух обжигал легкие. Небо над головой было черным, беззвездным, будто выкрашенным густой-густой сажей, и только бледный, тощий, кривой месяц, похожий на серп для жатвы несчастий, бросал на заснеженную землю призрачное, обманчивое сияние, превращая глубокие сугробы в груды тусклого, мертвенного серебра.