Тайны Леонвильского замка

Глава 15

В очередной раз, измеряя шагами камеру, Грэм обдумывал план побега. Ничего толкового в голову не приходило. Узкий проем в стене, служивший для освещения и вентиляции, был высоко, да и слишком мал по размеру, чтобы вылезти. В отчаянии он даже пытался осколком плошки процарапать выемку на гладкой стене, как точку опоры для ноги.  Но хрупкий глиняный черепок крошился в руках, не в силах оставить хоть сколько нибудь  значительный след в растворе, намертво скреплявшем каменные глыбы, из которых были сложены толстые стены его темницы. 

Единственный путь на свободу лежал через дверь. Но проклятая дубовая дверь оставалась запертой уже почти неделю. Об узнике словно забыли, и Грэм томился от неизвестности и вынужденного безделья. Он изо всех сил старался не поддаваться апатии, а старался использовать малейшие крупицы сведений, чтобы использовать их себе на пользу. 

Кормили узника исправно, судя по всему, из общего для всех слуг котла. Хоть и один раз в день, но голодом его морить пока не собирались. Следивший за ним тюремщик был опытным, словно не первый раз исполнял свои обязанности.  Еду и воду он подавал через маленькое откидное окошко в двери. Сначала отпирал его снаружи, откидывал створку, молча ждал, когда узник выставит на неё пустые плошки, наполнял их едой из принесённого с общей кухни деревянного ведра, предусмотрительно отходил в сторону и снова ждал, когда пленник заберёт приношение. Делал он все на удивление сноровисто, так что схватить его в этот момент за руку не было никакой возможности.

Дело осложнялось ещё и тем, что горбатый страж, уродливый, как семь смертных грехов, был нем, туговат на ухо, и либо обладал просто невероятной выдержкой, либо просто был слабоват умом. Во всяком случае даже на самые изобретательные оскорбления из уст Грэма, которые проняли бы любого, он реагировал с невозмутимостью каменной глыбы, а, когда узник якобы случайно уронил кружку с водой на пол, ответил лишь глухим мычанием вместо вполне уместных ругательств. Виконт умело подобрал кандидата на эту должность. Такого не  возьмёшь хитрыми речами и не подкупишь заманчивыми обещаниями.  Но следовало отдать ему должное - тюремщик терпеливо наполнил кружку водой снова, и от жажды страдать не пришлось.

Поначалу Грэм думал, что он единственный узник в подземелье. Но через пару дней у него возникли сомнения на этот счёт. Обострившимся в полной тишине слухом он научился издалека улавливать шаги тюремщика и их направление. И довольно скоро определил, что после того как угрюмый страж приносит еду и запирает решетку на окошке, он неторопливо следует дальше по коридору, останавливается, звенит ключами, отпирая другую дверь, идёт куда-то ещё и лишь спустя время возвращается обратно. Грэм вспомнил: когда его тащили в камеру, он успел заметить, что сводчатый коридор не заканчивается рядом с его камерой тупиком, а уходил во тьму.  Возможно он принимал желаемое за действительное, но ему стало казаться, что кроме него здесь есть еще один узник. Несколько раз криками он пытался привлечь внимание того, кто возможно томился за соседней стеной, но напрасно. Ответом было лишь гробовое молчание. Тишину подземелья не нарушали ни голоса, ни стоны, ни стуки, ни шорохи, выдававшие бы присутствие других пленников. Впрочем, как-то днём в коридоре раздались чьи-то чужие шаги. Мягкие, быстрые и осторожные, они явно не принадлежали горбуну-тюремщику, который ходил грузно переваливаясь и громко шаркал ногами. Но самое странное, они направлялись из глубины коридора к выходу из подземелья, а ведь Грэм мог бы поклясться, что не слышал, как их обладатель проходил в другом направлении. 

Все эти мелкие события единственные наполняли дни его заключения. Остальное время он или лежал на куче соломы, или ходил из угла в угол. Полная неизвестность о том, что происходит снаружи угнетала. Но Грэму  оставалось лишь строить догадки – единственное, чем кроме воспоминаний можно было занять себя изматывающе длинными днями и бессонными ночами.

Призраки прошлого, привлечённые гнетущей тишиной и  полумраком, вновь обступили пленника. Грэму оставалось лишь усмехаться иронии судьбы: угроза нежеланного брака вынудила его покинуть отчий дом и родину лишь для того, чтобы попасться в ту же ловушку, расставленную семейкой графа.

Среди прочих образов с новой силой перед его внутренним взором возник тот, который он стремился забыть все эти годы, стереть из памяти, чтобы залечить рану, нанесённую в самое сердце. Елена, милая Елена! Как нежна и очаровательна она была в дни их беззаботной юности, когда они гуляли по парку среди цветущих магнолий и жасмина, держались за руки и смеялись просто оттого, что чувствовали невыразимое счастье, переполняющие и пьянящее их души, словно молодое вино. И первый поцелуй, который она подарила ему, малоопытному юнцу, под журчание струй водопада, спрятанного в глубине отцовского сада. И робкое “да” в ответ на предложение руки и сердца. О, какие крылья выросли тогда за спиной у Грэмуальда, младшего сына знатного синьора Южных островов Ральфа Виолейна.  Казалось, нет никаких препятствий к желанному для обоих семейств браку с Еленой Клейон, дочерью вельможи, чьё имение соседствовало с землями Виолейнов. Но, глупец, он и не подозревал, какие удары приготовила ему  судьба, навсегда разрушив его мечты о тихом провинциальном счастье в добротном имении с красавицей женой.

Когда все брачные договоренности были достигнуты и назначен день свадьбы, случилось несчастье: Ральф Виолейн скоропостижно скончался. Из-за траура свадьбу пришлось отложить. Тем временем из длительного путешествия вернулся брат  Грэма. Как это полагалось в провинции Тендария, старший сын в каждой семье должен был отслужить не менее года на одном из военных кораблей королевского флота. Теодору Виолейну морское дело пришлось по душе и он провел в плаваниях в двое дольше обязательного срока. Последние полгода о корабле, на котором он отправился в одну из дальних колоний, совсем не было вестей. Поэтому его возвращение стало настоящим спасением для матери, безутешно оплакивающей любимого супруга.  Она снова ожила, ведь теперь в ее жизни одной тревогой стало меньше.