Тайны мадам Дюбуа

Глава 6

5 июня, 11 часов 40 минут

Балтика, территориальные воды острова Борнхольм, королевство Дания

– «Ундина» первое судно в германском флоте – да и вообще в Европе, – которое лишено парусного оснащения. Представьте себе только, мадам Дюбуа!

Обер‑лейтенант цур зее Герман Вальц сел на любимого конька. Действительно ли он был морским офицером или только играл его роль – море его в самом деле волновало.

Это было правдой. Сколько ни перегибалась я за борт, никаких винтов не увидела. Только белые барашки, что вздымались из‑под брюха парохода, доказывали, что винты все же были.

Смотреть туда, за борт, в мутную беспокойную воду мне было отчего‑то неприятно – тревожно. Я предпочитала оглядываться на палубе. Ждала, что, может, явится на странную эту встречу и мой муж. С ним бы я наверняка чувствовала себя спокойней.

Но надежды мои разбил Вальц, сказав прямо наконец:

– Мне жаль, мадам Дюбуа, но месье Дюбуа к нам в этот раз не присоединится. Беседа… с нашим общим знакомым задержала его. Однако будьте уверены, месье Дюбуа сам поручил мне ввести вас в курс дела. Вы можете мне полностью довериться, Лили.

Дополнил свою речь лейтенант Вальц тем, что с теплотою пожал мою руку и весьма проникновенно поглядел в глаза. Мне это совершенно точно не нравилось. Да и вообще, жизнь научила, что как раз тем, кто так настойчиво просит довериться, верить следует меньше всего.

Однако Вальц вызывал скорее неясную тревогу, чем неприязнь или страх. У меня не было однозначного ответа, как на его внимание реагировать. А потом решила, что он ничем не лучше прочих докучливых волокит. Тогда я спокойно вытянула руку из его ладони и с холодком спросила:

– У вас какое‑то дело ко мне, господин обер‑лейтенант?

Тот все понял правильно. Убрал руки за спину и даже чуть отстранился:

– Вы мне не верите, – печально констатировал он. – Что ж, разговор действительно предстоит деловой. Я должен услышать, что именно говорил вам Эрих Шефер.

– Эрих Шефер?

– Он не назвался? Это настоящее имя господина, что так вероломно ворвался в ваш дом. Хотя что значит вероломно… Мадам Дюбуа, Шефер – представитель берлинской полиции, начальник отделения. И у него на самом деле имеется ордер на ваш арест. Причина, указанная в нем: подкуп должностного лица и подделка документов.

– О… – только и сумела вымолвить я. И сочла нужным заверить: – Я ничего подобного не делала. Подкуп должностного лица… зачем мне это?

Вальц поспешил кивнуть:

– Может, это и опрометчиво, но я вам верю. Полагаю, причина ареста не важна – она лишь повод арестовать вас и доставить на «Ундину».

Все упиралось в этот пароход, который я потихоньку уже начинала ненавидеть…

– Почему именно на «Ундину»? – ровно спросила я. – Что в ней особенного?

– Позже, мадам Дюбуа. Прежде расскажите все, что слышали от Эриха Шефера.

– Я слышала не так уж много, – пожала я плечами. – Лишь раз он упомянул некоего Химика: якобы у месье Дюбуа, моего настоящего мужа, встреча с этим Химиком здесь, на пароходе. Но это заблуждение, муж бы сказал мне.

Вальц прищурился с подозрением:

– Вы так в нем уверены? У месье Дюбуа ответственная должность, он не имеет морального права делиться с вами всем, что происходит на его службе. Ради вашей же безопасности, к слову.

Я отвела взгляд к мутному беспокойному морю. Свела брови над переносицей. Помнится, то же самое – слово в слово буквально – говорил мне когда‑то муж. И поступал он так, как считал нужным, не особенно со мной считаясь и посмеиваясь над моими советами. Покуда эти его решения не довели до большой беды, в результате чего мы и оказались здесь. Не на пароходе – но в Париже, а потом и в Берлине. Но прежде всего был поезд, идущий из Санкт‑Петербурга на Варшаву…

Тогда шел первый год моего замужества. Покорным характером я не отличалась никогда, а муж и вовсе славился нравом буйным, властным и невыносимым.

– Его можно или любить таким, каков он есть, или прибить – третьего не дано, – сказал о нем когда‑то его же лучший друг, а меня, дурочку, это почему‑то не насторожило.

Непросто нам было вместе. Минуты неземного блаженства сменялись пылкими ссорами, а полное единодушие – пропастью столь холодной и бескрайней, что я порой не понимала, зачем мы вообще поженились. Мы любили друг друга, действительно любили и поводов для ревности не давали… но для хорошего брака этого оказалось ничтожно мало. В тот поезд я села против его воли. Муж знал уже, куда и для чего едет, понимал все риски и не хотел брать меня с собой. И все же был рад, что я его ослушалась.

Мы целовались в дверях вагона, едва ли не у всех на виду, а ночью… Нет, ничего особенно страстного (в этом плане были у нас ночи и пожарче), потому что тогда я уже носила под сердцем Софи и беременность протекала не очень‑то гладко. И все же это была одна из самых нежных и незабываемых ночей в моей жизни. Близость, которая простым пылким влюбленным и не снилась.

И будто в противовес: к обеду следующего дня мы поссорились так, как не ссорились никогда прежде. С сухими, не видящими ничего глазами, я шла тогда по проходу вагона, чтобы сойти на первой же станции и никогда – клянусь, никогда! – не возвращаться к этому мужчине. И тогда‑то он меня остановил. Тогда‑то сказал те слова, поклялся, что не сделает более ничего важного, не примет ни одного веского решения, не посоветовавшись со мной.