Тайны Парижа

Глава 1

Позже я много раз возвращалась к той ночи, но и так и не поняла, в какой момент всё пошло не так. Катастрофа, кажется, началась раньше, чем самолёт потерял управление, задолго до того, как погас свет, и кто-то закричал. Знак был раньше. Я просто не разглядела его, и есть в этом какая-то глупая ирония: видеть будущее и не умеешь его читать.

Я сидела у иллюминатора, голова на его плече, за стеклом глухая темнота, без единого огонька, без горизонта. Большинство пассажиров спали, укрытые пледами, в этом тёплом золотистом полумраке, который делает всех немного моложе и тише. Моё отражение почти не проступало на стекле. Я думала о том, что через несколько часов будем дома, и от этой мысли становилось спокойно, разливалось тепло где-то под рёбрами.

Дом — это Амели, конечно же. Её неугасаемая энергия, смешные рисунки на каждой свободной поверхности, плюшевый заяц, из которого она якобы давно выросла, но всё равно таскает с собой.

— О чём задумалась?

Низкий голос вернул меня обратно, и от него внутри потеплело так, будто мы женаты не невообразимое количество лет, а познакомились только вчера. Серьёзно, сколько можно реагировать на собственного мужа как влюблённая дурочка лет двадцати? Оказывается — можно. Бесконечно.

— О том, что кое-кто наверняка не спит.

— Если про Амели, слово «наверняка» можно убрать.

— Думаешь?

— Знаю.

Я радостно рассмеялась. За эти годы у нас накопилось много таких разговоров, ничего особенного, просто способ дышать одним воздухом. Мне нравилось смотреть, как свет лежит на его лице, как смягчаются обычно резкие черты, как в уголках глаз появляются морщинки от настоящей улыбки, не вежливой, а именно настоящей. Даже сейчас, спустя столько лет, один его взгляд переворачивал что-то внутри, и приходилось напоминать себе: мы в самолёте, не время.

Перемену я почувствовала кожей раньше, чем поняла разумом. Незначительную, такую, что посторонний бы её пропустил. Он не вздрогнул, не напрягся, просто что-то в нём переключилось внутри, без единого внешнего движения, и именно от этой неподвижности сердце дало сбой.

Я посмотрела туда же, куда он. Ничего особенного: пассажиры дремали, стюардесса шла по проходу, кто-то листал журнал. Самолёт качнуло, несколько голов поднялось, кто-то вздохнул, и всё снова стало сонным и привычным.

Я тоже не обратила внимания. Турбулентность давно меня не пугала, на фоне всего остального в моей жизни она вообще не входила в десятку самых стращ.

И всё равно что-то не отпускало. Пока не тревога, слишком смутное предчувствие, но достаточно настойчивое, чтобы я снова на него посмотрела, и заметила, что моё собственное дыхание участилось без причины, будто тело знало раньше головы.

— Всё нормально?

Он не ответил сразу. Несколько секунд смотрел на меня, что-то взвешивая, потом кивнул:

— Конечно.

Обычно мне этого было достаточно. В тот раз — нет, и я не могла объяснить почему. Может, дело в том, как пристально он смотрел этим своим взглядом, от которого у меня даже спустя годы подгибаются колени, что, между прочим, нечестно по отношению к остальным женщинам планеты. Может, в том, как крепко сжались его пальцы на моей ладони, что я почувствовала собственный пульс под его руками. А может, я просто впервые поняла: он знает что-то, чего не знаю я, и молчание стоит ему сил.

Качнуло снова, теперь сильнее.

Напряжение нарастало. По салону расползалось что-то ещё, не страх, но уже близкое к нему, то, что забирается под кожу медленно и неотвратимо. Я смотрела в иллюминатор, но там была только всё та же сплошная ночь, и вдруг отчаянно захотелось увидеть хоть что-нибудь внизу, огни, землю, любое доказательство, что обычный мир всё ещё существует, и я вернусь к нему.

Потом был резкий удар, крен, посыпались панели сверху, чей-то крик, и свет погас. Аварийные лампы залили всё красноватым полумраком, испуганные люди вскакивали с мест, и паника не прокатилась, она взорвалась, мгновенно, намного быстрее, чем разум успел осмыслить происходящее.

Я вцепилась в подлокотники настолько крепко, что побелели костяшки, и повернулась к нему.

Кровь.

Тонкая тёмная полоса на губах, стекающая по подбородку — настолько неуместная деталь среди всего этого хаоса, что я несколько секунд просто смотрела, не в силах соединить её с мужчиной, которого знала лучше себя самой.

Испуганно потянулась к его лицу. Но он перехватил руку раньше, чем я коснулась его и сжал спокойно, уверенно, будто всё происходящее вокруг для него вообще ничего не значило, словно мир мог рушиться сколько угодно, пока его рука держит мою.

Он просто на меня смотрел.

Из этого сна я почти ничего потом не вспомнила, ни криков, ни сигналов, ни лиц. Остался только этот взгляд. Внимательный, сосредоточенный, как у существа, которое запоминает что-то напоследок.

Самолёт раненой птицей рухнул вниз, и всё закончилось ослепительной белой вспышкой.

Последней мыслью была Амели.

Я села в кровати рывком, сердце колотилось, будто я и правда падала секунду назад.

Тишина квартиры медленно перекрывала гул двигателей, ещё звучавший на краю слуха. За окном неторопливо просыпался Париж: проехала машина, хлопнула где-то дверь. Я сидела в темноте и пыталась унять пульс, который никак не хотел успокаиваться.

Снова тот же сон. До последней детали: до взгляда, до капли крови, до имени, которое всегда всплывает перед пробуждением.

Амели.

И ужаснее всего было не само содержание кошмара. Страшнее было то, что такие сны часто оказывались правдой, и, как назло, я узнавала об этом всегда слишком поздно, чтобы хоть что-то изменить