Тайный сад мисс Корнелл

ГЛАВА 11. ОСЕННИЕ ИСПЫТАНИЯ: ЧЕРНОВИКИ И ТЛИ

11.1. Тень на страницах и на листьях

Последний знойный день лета, тот самый, когда природа, истощенная буйством красок и щедростью плодоношения, замирает в преддверии перемен, раскинулся над Лесным Ручьем пышным, томным покрывалом. Воздух, густой и сладкий, словно перебродивший фруктовый сок, был напоен тяжелым ароматом спелых яблонь, пыльной полынью и увядающим медоносом. Солнце, уже не палящее с былой яростью, заливало мир насыщенным, медовым светом, в котором дремали тяжелые гроздья рябины и поникшие от собственной тяжести шапки гортензий. Казалось, сама природа, изнуренная летним изобилием, затаила дыхание на пороге нового цикла, собираясь с силами для прощального, осеннего аккорда.

Но вместе с этой зрелой, усталой красотой в жизнь Флоры и Кайлана, словно первые споры невидимой плесени на перезрелом плоде, подкрались испытания. Они пришли не громом и бурей, а тихо, исподволь, оседая на души тонкой, но едкой пылью разочарования.

Кайлан сидел за своим массивным письменным столом, заваленным ворохами исписанных листов, но его взгляд, остекленевший и отсутствующий, был устремлен не на причудливую вязь собственных пометок, а в большое окно, за которым разворачивался этот осенний спектакль. Первая, опьяняющая эйфория от завершения сложнейшей части рукописи, та самая, что заставляла его сердце петь и чувствовать крылья за спиной, давно и бесследно рассеялась. Ее место безраздельно заняла суровая, будничная, выматывающая работа над следующей. И здесь, в этих тихих, наполненных скрипом пера и шелестом страниц часах, его поджидал старый, до боли знакомый враг - сомнение. Не просто мимолетная неуверенность, а цепкий, ядовитый спутник, знавший все его самые уязвимые места.

Его внутренний редактор, этот придирчивый, безжалостный и дотошный цензор, пробудившийся ото сна, теперь хозяйничал в его сознании с утроенной, почти садистской силой. Он выискивал каждую фразу, каждую метафору, каждую запятую, чтобы тут же с наслаждением утопить их в волнах язвительной критики. «Ты уже все сказал, - нашептывал он, и его голос был похож на скрип ржавой двери в заброшенном доме. - Это бледное, беспомощное подражание самому себе. Жалкая, никому не нужная попытка выжать из высохшего источника еще несколько капель мутной воды». Слова, еще недавно такие послушные и звучные, живые и готовые к полету, снова превратились во врагов - косноязычных, тяжеловесных, чужих. Он вновь с мучительной ясностью ощущал себя тем самым заблудившимся картографом из своей же книги, только теперь карта его собственной истории казалась ему не просто испещренной белыми пятнами, а намеренно искаженной, полной ложных троп, обрывающихся у самого края пропасти.

В это же самое время, когда Кайлан вел свою безмолвную войну со смыслами, Флора, обходя с раннего утра свои владения с медной лейкой в руках, обнаружила первых непрошеных гостей. Сначала это были лишь крошечные, едва заметные точки, притаившиеся на изнаночной, нежной стороне листьев ее любимых роз и на молодых, еще гибких побегах старой яблони. Горстка мелких, почти невидимых тлей, будто случайно занесенная ветром. Она, с ее чутким восприятием, уловила легкий, фоновый диссонанс, но тогда он показался ей ничтожным, частью великого природного баланса, где у каждого, даже самого малого, есть свое место.

Но прошло всего пару дней, и крошечная горстка превратилась в настоящую, стремительно растущую колонию. Вредители, эти мягкотелые захватчики, размножались с пугающей, бездушной эффективностью. Они облепляли стебли, покрывая их живым, шевелящимся ковром, высасывая жизненные соки. Листья, еще недавно упругие и зеленые, начали бессильно скручиваться, покрываться липким, блестящим налетом пади, терять свой цвет и силу. От растений теперь исходил не просто зов о помощи, а тихий, но отчаянный сигнал бедствия - не острая боль, а глухое, обессиливающее изнеможение, словно их медленно, капля за каплей, выкачивала какая-то невидимая, вампирическая сущность.

Флора пыталась вести переговоры, как делала это всегда. Она прикасалась к пораженным стеблям, вкладывая в прикосновение все свое спокойствие и намерение, мысленно уговаривая тлю отступить, перебраться на дикие заросли крапивы у забора, суля им там вольную жизнь и обилие пищи. Но в ответ ее внутренний слух улавливал лишь однообразный, примитивный гул - неумолимую, лишенную всякого сознания волю к жизни и размножению. Это не была битва характеров, не диалог, каким бы сложным он ни был. Это было медленное, неотвратимое угасание, экологическая катастрофа в миниатюре, против которой ее тонкая, добрая магия оказывалась бессильной. И это бессилие отзывалось в ее собственной души ноющей, тягучей тяжестью, очень похожей на отчаяние.

11.2. Гроза над двумя домами

Беда, как известно, не приходит в одиночку. Она подкрадывается тихой поступью, а затем обрушивается целой лавиной нежданных несчастий. В тот самый день, когда Флора сражалась с нашествием тлей, почтальон - усатый, неспешный дядя Бадди - принес Кайлану долгожданный ответ от столичного издательства.

Конверт был неожиданно толстым и тяжелым, словно набитым не бумагой, а свинцом. Сердце Кайлана, на мгновение встрепенувшись от надежды, тут же сжалось в ледяной комок. Он долго стоял на пороге, вертя в руках белый прямоугольник, ощущая его зловещую тяжесть. Воздух в доме внезапно показался ему спертым и неподвижным.

Сев за свой рабочий стол, он с замиранием сердца, с почти ритуальной медлительностью, вскрыл конверт. Из него выпала не краткая деловая бумага с заголовком «договор», а целая стопка листов, испещренных плотным, убористым текстом. Это была рецензия. И с первых же строк стало ясно - разгромная.