Тайный сад мисс Корнелл

ГЛАВА 15. ТЕНИ ПРОШЛОГО И СВЕТ НАСТОЯЩЕГО

15.1. Откровение у зимнего очага

Однажды вечером, когда на дворе разыгралась настоящая зимняя вьюга, превратившая мир за окнами в хаотичное месиво из кружащегося снега и порывистого ветра, завывавшего в печных трубах пронзительными руладами и наметавшего причудливые сугробы на подоконниках, к ним в дом, отряхивая с валенок целые хлопья слепого снега, заглянула Агата. Она принесла с собой большой глиняный горшок с тушеной дичью, от которого шел такой душистый, наваристый пар, что воздух в комнате сразу наполнился ароматами глухого леса и пряных трав.

«Чтобы подкрепились перед долгой ночью», - как пояснила она, и вынула бутылку темно-рубиновой, почти черной, как сама зимняя ночь, настойки на черемухе и дубовой коре, которую следовало принимать по крошечной, размером с птичий глаз, рюмочке, исключительно «для сугреву и ясности мысли, чтобы холод снаружи не проник внутрь души».

Сидя в тепле и уюте, в мягком оранжевом свете пылающего камина, отбрасывающего на стены причудливые тени, они неспешно, с длинными паузами, беседовали, и разговор сам собой тек, как медленная, глубокая река в заснеженных берегах, о вечном круговороте жизни, о неспешной мудрости природы, безропотно принимающей любую свою ипостась и с достоинством отпускающей отжившее, чтобы дать место новому. И вот, глядя на то, как Флора и Кайлан, сидя на ворсистом шерстяном ковре у самого огня, так, что тепло щекотало кожу, бессознательно, по-детски доверчиво переплетают пальцы, Агата, сделав небольшой глоток своей терпкой, согревающей настойки, заговорила о прошлом. Не о своем, отшумевшем, а о том, что стало молчаливым фундаментом, самой душой этого старого дома, пропитавшей каждую его балку.

«Тетушка твоя, Элоди... - начала она, и ее голос, обычно такой бодрый и лукавый, приобрел особую, повествовательную глубину, словно она читала вслух древнюю летопись, - она была не похожа на других, рожденных здесь, в Лесном Ручье. Как, впрочем, и ты, пташка, прилетевшая к нам из шумного мира. Но дар ее... он был не в ушах, не в слухе, а больше в руках, в самых кончиках пальцев, в ладонях, чувствующих жизнь. Она могла вдохнуть силу и волю к жизни в, казалось бы, безнадежно умирающее, иссохшее растение одним-единственным, бережным, словно касание бабочки, прикосновением. Могла испечь такой необыкновенный пшеничный хлеб на закваске из лесных трав, что он лечил не тело, утоляя голод, а самую душу, изгоняя из нее червя тоски и одиночества. Ее дом, бывало, в былые времена, всегда был полон народу - кто дельный совет просил, кто просто поговорить, поделиться наболевшим приходил, кто тихого утешения искал у ее очага. И она никому не отказывала, ни от кого не отгораживалась высоким забором равнодушия».

Агата замолчала, уставившись на переливающиеся языки пламени, в причудливых плясках которых, казалось, мелькали и тут же исчезали тени давно ушедших дней, забытых улыбок и невысказанных слов.
«А еще у нее была большая, настоящая любовь. Не здешний, не наш, не из этих мест. Ученый, ботаник, красивый и тихий, приехавший сюда из большого, дымного города изучать местные, никому не ведомые травы. Он был таким же молчаливым, как она, и таким же внимательным, до скрупулезности, к каждому прожилку на листочке, к каждому шепоту ветра в кронах, к каждой песчинке в почве. Они понимали друг друга с полуслова, а чаще - с полувзгляда, с полуприкосновения. Провели вместе одно-единственное, но такое яркое, насыщенное лето, полное тихих открытий и громких, но никому не слышных чувств. А осенью, когда листья пожелтели, он уехал, пообещав вернуться следующей весной, как только сойдет снег. И... не вернулся. Погиб где-то там, в своем каменном, бездушном городе, от стремительной болезни, которую не смогли распознать просвещенные доктора со всеми их дипломами и стерильными инструментами».

Флора слушала, затаив дыхание, чувствуя, как история ее тети, призрачная, горькая и прекрасная, начинает тончайшими нитями переплетаться с ее собственной, такой хрупкой, новой и еще не обретенной до конца, наполняя старый дом, его стены и полки, новыми, трепетными смыслами и горьковатой надеждой.

«Элоди не сломалась, - продолжила Агата после долгой паузы, и в ее голосе прозвучало не жалость, а глубочайшее, почтительное уважение к силе духа. - Она не рыдала на людях, не рвала на себе волосы, не проклинала судьбу. Она просто... замкнулась. Ушла в свой сад, как в келью. Сделала его своим целым миром, своей неприступной крепостью от чужого сочувствия и своим немым, но таким красноречивым памятником той единственной, невозможной любви. Она по-прежнему помогала людям, готовила зелья, пекла хлеб, но сама уже никого, ни единую живую душу, не подпускала близко к своему наглухо заколдованному сердцу. До самого конца».

Старуха медленно повернула к Флоре свое морщинистое, испещренное картой прожитых лет, но невероятно мудрое лицо, и в ее глазах, маленьких и ярких, светилась не печаль, а какая-то пронзительная, примиряющая с жизнью грусть.

«Она оставила тебе этот дом, эту землю, это наследие - не просто так, пташка. Она знала, что ты придешь. Чувствовала твою боль, твое одиночество, твою чужеродность шумному миру на расстоянии. И, наверное, отчаянно, до последнего вздоха надеялась, что ты сумеешь сделать то, что не удалось, не позволила себе сделать ей самой - не просто поселиться в этой красивой, но одинокой крепости, а распахнуть ее ворота и окна настежь. Впустить в нее жизнь. Настоящую, шумную, порой неудобную, непредсказуемую, но живую, как лес весной. И любовь. Ту, что сильнее страха, сильнее прошлых ран и горького опыта. Ту, что стоит того, чтобы ради нее снова рискнуть».

Флора смотрела на Кайлана, на его профиль, освещенный неровным светом огня, на его сильную, с тонкими пальцами руку, сжимающую ее пальцы с такой бережной твердостью, и ее сердце сжималось от щемящей, почти болезненной нежности и безмерной, немой благодарности судьбе, приведшей ее сюда. Она понимала, что ей дан редкий, драгоценный шанс, которого была навсегда лишена тетя Элоди. Шанс не на бегство от мира в тихое, уютное отчаяние, а на то, чтобы найти в этом самом мире, в его бурях и невзгодах, свое собственное, настоящее, выстраданное и потому бесконечно дорогое счастье.