Тайный сад мисс Корнелл

ГЛАВА 16. ИСПЫТАНИЕ ВЕРОЙ

16.1. Весть из другого мира

Однажды морозным днем, когда зимнее солнце, не давая тепла, заливало всю округу таким интенсивным светом так, что слепило глаза и превращало снег в россыпь алмазных искр, они вместе занимались расчисткой дорожки к «Серебряному корню» от пушистого снега. Именно в этот момент, нарушая идиллическую картину зимнего утра, на пороге дома появился почтальон - дядя Бадди, краснолицый от мороза и заметно взволнованный необычной, торжественной миссией, выделявшейся на фоне его обычных деревенских поручений. Он торжественно, двумя руками, словно священную реликвию, вручил Кайлану толстый, идеально белый конверт из плотной, качественной бумаги, с рельефным, изысканным логотипом столичного издательства в левом углу, который выглядел чужеродным пятном в этом природном, простом пейзаже.

Кайлан замер на месте, вцепившись пальцами в этот безмолвный, но такой громкий привет из прошлой, почти забытой жизни, который теперь обжигал ему ладони холодом чужого решения. Все то душевное спокойствие, та глубоко выстраданная внутренняя умиротворенность, что он с таким титаническим трудом, буквально по крупицам, обрел за последние месяцы жизни в Лесном Ручье, будто мгновенно, по щелчку невидимых пальцев, испарились, уступив место старому, до тошноты, до физической дрожи знакомому напряжению, сжимающему виски и сушащему горло. Флора, стоявшая рядом с лопатой в руках, с болезненной четкостью увидела, как знакомый, тяжелый камень лег на его когда-то расправленные плечи, как тень старой, разъедающей изнутри, как ржавчина, неуверенности в себе и своем даре скользнула в самой глубине его глаз, еще недавно таких ясных, спокойных и наполненных новым светом. Он молча, не глядя по сторонам, прошел в дом, прямо к потухшему сейчас камину, и опустился в кресло, будто силы оставили его. Долгие, тягучие минуты он просто сидел, не вскрывая злополучный конверт. Сжимая его в похолодевших пальцах, он пристально, почти не моргая, глядел на свое имя, напечатанное бездушным, стандартным шрифтом, словно пытаясь прочесть свою судьбу сквозь непроницаемую белую бумагу.

Флора не мешала ему, не нарушала это тягостное молчание. Она не подходила, не задавала наивных или тревожных вопросов, не пыталась ободрить пустыми, ничего не значащими словами. Она понимала всем нутром, каждой клеточкой, что это его личная, священная битва, его схватка с призраками его же собственного выбора, его прошлого, его творческого «я». Она тихо, как тень, села напротив, в свое привычное, уютное кресло-качалку, взяла плетеную корзинку с засушенными, ароматными травами и принялась за монотонную, почти медитативную работу - фасовку душистого, специально подобранного чая для нового заказа в свою мастерскую. Она не сводила с него пристального, полного любви и понимания взгляда, беззвучно излучая тихую, но несокрушимую, как скала, поддержку. Она была здесь. Просто здесь. Готовая принять любой исход, любую его боль, любую его победу или поражение. И этого молчаливого, но такого красноречивого присутствия, этой абсолютной, безоговорочной веры в него и в его правоту, как выяснилось, было вполне достаточно.

16.2. Горькая пилюля правды

Наконец с почти судорожным, решительным вздохом, он с каким-то отчаянным надрывом разорвал плотный, качественный конверт, и тот издал звук, похожий на крик. Он начал листать страницы, испещренные ровным, безликим машинным текстом. Его лицо в эти секунды было каменной, отстраненной маской, за которой он пытался скрыть бурю, бушевавшую внутри. Флора перестала дышать, совершенно замерла с щепоткой душистой мяты в пальцах, сердце ее заколотилось в тревожном, прерывистом ритме, предчувствуя недоброе. Прошло несколько тянущихся, как резина, минут, наполненных лишь тихим потрескиванием догорающих углей в камине и сухим, зловещим шелестом переворачиваемой бумаги. Затем он медленно, будто через невероятное усилие, поднял на нее свой взгляд, и в его глазах, таких выразительных и живых, она не увидела ни капли радости, ни тени торжества, ни даже привычного, ожидаемого разочарования. Была лишь усталая, горьковатая, но кристально чистая, выстраданная ясность, приходившая к человеку, узнавшему наконец свою судьбу, какой бы горькой она ни была.

«Они... хвалят, - сказал он отрывисто, отчеканивая каждое слово, будто выплевывая его, - находят роман «глубоким», «психологичным» и «безусловно литературным». Но... - он тяжело, с надрывом вздохнул и откинулся на спинку кресла, будто с него сняли непосильный, давивший все эти недели груз ожидания, который в итоге оказался не тем, не тем освобождением, которого он так жаждал. - Но это не та книга, которую они ждали именно от меня. Не та, на которую когда-то, в другом веке, заключали предварительный контракт. Они предлагают... нет, они настаивают на кардинальной, тотальной переработке. Сократить. Упростить. Добавить «динамики» и «зрелищности», вплоть до надуманных сюжетных поворотов. Сделать «более доступной и понятной широкой, массовой аудитории». По сути, - его губы некрасиво, болезненно искривились в безрадостной, саркастической усмешке, - они предельно вежливо, но абсолютно настойчиво и бесповоротно просят, даже требуют, чтобы я снова, как послушная обезьянка, стал тем, кем я был. Или, если быть точнее до конца, тем, кем они, сидя в своих кабинетах, хотят меня видеть. Коммерчески успешным, предсказуемым, удобным автором развлекательной, пустой прозы, не претендующей ни на что, кроме как на забвение через месяц после выхода».

Он не кричал, не рвал письмо в мелкие, беспомощные клочья, не проклинал издателей и весь несправедливый мир. Он просто сидел, сгорбившись, втянув голову в плечи, и в этой его униженной позе, в этих опущенных, несущих невидимую тяжесть плечах читалось глубочайшее, выстраданное в душе разочарование - не столько в них, безликих редакторах, сколько в самой несправедливой структуре мира, в которой честность и искренность оказывались никому не нужным товаром. Он прошел такой долгий, мучительный, полный сомнений и боли путь, чтобы обрести наконец свой собственный, честный творческий голос. И этот голос, эта частичка его души снова, уже в который раз, оказались никому не нужны, непонятны, невписываемы в прокрустово ложе сиюминутных рыночных требований и конъюнктуры.