Тайный сад мисс Корнелл

ГЛАВА 27. КРУГ ЗАМЫКАЕТСЯ

27.1. Возвращение к истокам

Спустя полтора года, в пору, когда осень уже окончательно вступила в свои владения, окрашивая мир в огненные и золотые тона, судьба, а точнее - необходимость заключить договор с новой столичной типографией на выпуск не только карточек для травяных сборов, но и изящных открыток с цитатами из книг Кайлана, - вновь привела их в таверну «Подслеповатый грифон». Дорога в город казалась им теперь не бегством и не необходимостью, а лишь кратким путешествием в другую реальность, шумный и чуждый мир, из которого они с облегчением возвращались в свой тихий уголок.

Воздух таверны ударил в лицо знакомой, густой смесью запахов - прокисшего пива, жирной пищи, пыли и чужих духов. Все тот же гомон, тот же грохот посуды, тот же невидимый, но ощутимый гул человеческого отчаяния и суеты, от которого когда-то болела ее душа. Флора остановилась на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку, и ее сердце на мгновение сжалось от призрака старой, почти забытой боли. И тогда ее взгляд, будто ведомый незримой нитью, нашел тот самый угол.

Фикус. Он стоял на своем месте, но это был уже не тот жалкий, пыльный страдалец, чей беззвучный стон когда-то пронзил ее насквозь. Нет. Перед ней стояло могучее, полное жизни растение. Его ствол стал толще и увереннее, а глянцевые, темно-зеленые листья, крупные и упругие, казалось, впитывали в себя скудный свет из запыленного окна и превращали его в собственное, внутреннее сияние. Он не просто выжил - он процветал, излучая мощную, ровную волю к жизни.

Хозяин заведения, все тот же угрюмый мужчина с налитыми кровью глазами, заметив ее пристальный взгляд, флегматично бросил, вытирая стойку:

«А, это. Чудо, ей-богу. Прошлым летом совсем дуба дал, листья осыпались, думал, конец. А он, видите ли, потом как пошел в рост... Будто второе дыхание открыл. Ни с того ни с сего. Теперь вот растет себе, будто и не чах никогда».

Флора медленно подошла, не обращая внимания на удивленные взгляды редких посетителей. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась гладкой, прохладной поверхности листа. И тогда она ощутила это. Не стон. Не мольбу. Не отчаяние. От растения исходил низкий, ровный, глубокий гул - тот самый гул здоровой, укорененной жизни, что наполнял теперь ее собственный сад в Лесном Ручье. Это была тихая, мощная, уверенная песнь бытия, симфония покоя. Она не произнесла ни слова, не послала ему мысленного привета. Она просто улыбнулась, чувствуя, как последняя, невидимая трещина в ее душе, оставшаяся с того самого дня, затягивается навсегда, оставляя после себя лишь цельное, кристально чистое чувство завершенности. Она больше не была беззащитным приемником вселенской тоски. Она была частью иного, гармоничного хора.

27.2. Зимний вечер в Доме Слова

В Лесной Ручей они вернулись, когда на спящую землю неожиданно опустился первый, робкий снег. Он застал врасплох еще не смирившуюся с уходом лета природу: припорошил золотистую и багряную листву, лег пушистой изморозью на упрямо зеленевшие стебли трав и осел ажурным кружевом на ветвях, еще отягощенных пожухлым убором. Мир преобразился в причудливую, мимолетную акварель, где осеннее пламя угасающих красок проступало сквозь белую дымку зимы, словно прошлое нехотя уступало место будущему. Их дом - Дом Слова, как теперь все его называли, - светился в зимней мгле множеством окон, из которых лился теплый, янтарный свет, а из трубы поднимался ровный, душистый столб дыма, пахнущий яблоней и хвоей.

Внутри, в просторной гостиной, где когда-то тетя Элоди хранила свои гербарии, а теперь стояли вместительные книжные шкафы и огромный дубовый стол, царила атмосфера глубокого, насыщенного уюта. Воздух был густым и сладким от аромата свежеиспеченных пряников с корицей, хвои и сушеных трав, свисавших с балок. За столом, под мягким светом кованого подсвечника работы Олдина, собрались те, кто за эти полтора года стал не просто соседями, а самой настоящей, большой семьей.

Агата, восседая в почетном кресле у камина, как древняя хранительница очага, с блаженной улыбкой слушала Кайлана. Он читал вслух. Но это была не «Книга о картографе», уже изданная и занявшая свое место на полке. В его руках лежала стопка свежих, еще пахнущих типографской краской листов - первые главы его новой повести. Она называлась «Тихие тропы», и была историей не о заблудившемся, а о нашедшем. О человеке, который учился слышать музыку в шелесте листвы, читать путь по звездам и находить сокровища в простом утреннем свете, льющимся в окно деревенского дома.

Его голос, обретенный в здешней тишине, был ровным и спокойным, а слова, некогда бывшие его врагами, теперь ложились в идеальные, выверенные фразы, создавая в воздухе зримые, почти осязаемые образы.

Флора, сидя рядом на грубом деревянном табурете, смотрела на него, на их гостей. Она видела, как Олдин, отложив свою кружку, слушает, слегка наклонив голову, и в его обычно суровых глазах мелькает понимание; как Фома, забыв о своей важности, по-детски широко раскрыл глаза, ловя каждое слово; как Мэйлин, тихо укачивая на руках засыпающую дочь, улыбается какой-то своей, сокровенной мысли, навеянной повествованием.

Ее взгляд скользнул по полкам, где ряды баночек с травами и ее «Сказок, что растут под ногами» соседствовали с книгами Кайлана, с глиняными игрушками, с вышивками - зримым воплощением их общего дела, их Дома, который стал настоящим сердцем Лесного Ручья, местом притяжения не только для местных, но и для редких, заезжих гостей, искавших ту самую «тихую тропу».