Тайный сын президента и его проблема

1

Кожа сиденья под ладонями — слишком гладкая. Неприятно гладкая, как что-то живое, что притворяется мёртвым. Я сжимаю лямки рюкзака крепче. «Сочи 2019» — буквы давно выцвели, ткань протёрлась до белизны на углах, а пятно от мороженого я так и не отстирала. Тогда мама сказала: «Потом». Потом не случилось.

Здесь этот рюкзак выглядит как улика. Раскрывает то, что я не принадлежу этому месту.

За окном — сосны. Высокие, прямые, без единого лишнего сучка, будто их тоже кто-то отредактировал под стандарт заведения. Воздух за стеклом угадывается по тому, как двигаются верхушки: холодный, хвойный, с горчинкой октябрьской прели. Машина плавно, почти виновато, замедляется у кованых ворот.

Они открываются без звука.

Просто — были закрыты. И стали открыты. Ни скрипа, ни гула механизма. Только едва слышный щелчок, как будто кто-то щёлкнул пальцами и решил мою судьбу между делом, не отвлекаясь от более важных мыслей.

Сердце стучит так, что я боюсь — водитель в зеркале заднего вида это видит.

Зарина Скворцова. Я повторяю это про себя в третий раз за час, как молитву, которую не очень понимаешь, но произносишь — потому что так надо. Папа сказал, что так безопаснее. Не Орлова, как он. Не Пономарева, как мама. Просто Скворцова. Стипендиатка. Девочка из Сочи, которую взяли за талант. Какой именно талант — я так и не поняла, но папе стало спокойнее, когда это слово появилось в документах. Меньше вопросов и лишнего внимания.

Я умею быть удобной чужой тайной. Я этому давно научилась.

В Сочи всё было понятнее. Не лучше — просто понятнее. Обычная школа в пяти минутах от моря, где после последнего урока мы бежали на пляж в шлёпках, и никто не смотрел на твои кроссовки. Там я знала, кем быть: Зарина, подружка Кати, дочка Лены-официантки, та, которая лучше всех пишет сочинения и хуже всех играет в волейбол.

Потом стали задавать вопросы.

«А почему у тебя айфон последней модели?» «А чья это «Бентли» забирала твою маму в пятницу?» «А правда, что вы живёте в съёмной квартире, но ездите отдыхать в Дубай?»

Слишком много глаз. Слишком много догадок, которые были слишком близко к правде.

Папа приехал в первый раз за два года — в марте, когда мамы уже не было. Приехал, посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось что-то между виной и решимостью, и сказал: «Пора. В "Звёздном Бору" не болтают. Там учат молчать и выживать».

Я хотела спросить: а зачем мне выживать? Но не спросила.

Машина въезжает на территорию, и я прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

Лицей «Звёздный Бор» — это не школа. Это декорация к фильму, в котором мне не дали сценария. Белые корпуса в духе сталинского ампира, но со стеклянными стенами в пол — будто архитектор не мог выбрать между величием и прозрачностью и решил взять оба. Идеально подстриженные газоны — ядовито-зелёные даже в октябре, будто трава здесь тоже боится выбиться из правил. Бассейн в глубине территории блестит тёмно-синим. Конюшня с красной черепицей. Спорткомплекс с прозрачным куполом. Маленький театральный зал с колоннами — настоящими, не декоративными.

И тишина. Такая плотная, что кажется, её можно потрогать рукой.

Я вдыхаю. Хвоя. Свежая трава. Кофе из невидимой кофейни. И что-то ещё — то, у чего нет точного названия, но я его узнаю, потому что чувствовала однажды, когда папа брал меня в свой московский офис и я стояла в лобби, не смея сесть на белые диваны. Деньги пахнут. Дорого и чуть холодно. Как первый снег на чужом пороге.

Женщина у парковки — в строгом чёрном костюме, с профессиональной улыбкой. Глаза... я не могу понять, добрые они или просто натренированные быть добрыми. Сейчас мне очень нужно, чтобы они были настоящими.

— Зарина Скворцова? — голос мягкий, почти ласковый. — Добро пожаловать в «Звёздный Бор». Я Анна Сергеевна, ваш куратор по адаптации.

Я вылезаю из машины. Мои старые кроссовки — белые, когда-то, сейчас скорее цвета бежевой неловкости — утопают в идеально ровном гравии. Мимо проходят ученики: тёмно-синие пиджаки, золотые пуговицы, юбки в клетку, белые рубашки. Форма стоит триста тысяч рублей. Папа обещал купить, но не успел. Сказал, что замотался.

Он вообще очень замотался в последнее время. Настолько, что не смог отвезти меня сам. Прислал такси, тариф «Элит», разумеется. Но не своего водителя. Не свою машину. Чтобы не было вопросов. Чтобы его жена не узнала, что у него где-то есть дочь в старых кроссовках, которая едет в элитный лицей, потому что больше некуда.

Анна Сергеевна идёт рядом, рассказывает. Двадцать гектаров. Круглосуточная охрана. Выезд только с разрешения. Шведский стол три раза в день. Домик номер четыре, соседка уже ждёт. Бельё меняют раз в неделю.

— Если что-то нужно — просто скажите. У нас есть всё.

Она произносит это так, будто «всё» — нормальное слово. Будто я не человек, который два года засыпал под скрип диванной пружины и считал это в порядке вещей.

У главного корпуса она протягивает мне карточку-ключ.

— Работает везде, кроме закрытых зон. И, Зарина, — она слегка понижает голос, — здесь не принято задавать лишние вопросы. Но если будет страшно или тяжело — я рядом. Вы не одна.

Я киваю. Слёзы уже где-то в горле, но я их держу. Не здесь. Потом. Где-нибудь, где никто не видит. Я умею плакать так, чтобы никто не видел. Это тоже давно отработанный навык.

И тут я его замечаю.

Он стоит на широком балконе второго этажа — облокотившись о перила так, будто специально принял позу, зная, что на него смотрят. Высокий. Тёмные волосы слегка растрёпаны ветром — неаккуратно, но с той точной небрежностью, которая на самом деле тщательно выверена. Чёрная рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы. Холодные серые глаза.