Такая разная любовь

Ангел

Он был красив. Как… Ангел? Да, ангел. Тонкие, правильные до безумия черты лица, бесстрастное надменное выражение которого нисколько не портило первого оглушающего впечатления. Впрочем, как и второго.
Моника застыла на пороге спальни, буквально поглощая его взглядом, и только многолетнее, вбитое в подкорку мозга воспитание, зацементировавшее навсегда приветливое и доброжелательное выражение лица, не позволило глупо раскрыть рот и качнуться ближе, желая рассмотреть во всех деталях произведение искусства.
То же воспитание не позволило дрожать ресницам, увлажняться ладоням, сбиваться речи.
Моника с огромным удивлением слышала свои приветливые, учтивые фразы, свой уместно тихий голос, свое ровное, размеренное дыхание.
Корона на его голове еще не успела толком примять своей тяжестью непокорные, опять же, ангельские светлые кудри, потому что была снята и небрежно брошена на кресло.
Такое непочтительное отношение к символу власти должно было вызвать в ней недовольство, которое Моника, по праву, данному ей Богом и Церковью, вполне могла бы и высказать. Но не высказала. И даже бровью не дернула.
Алекс, хотя, какой он теперь Алекс, прошли те светлые времена, когда они, совсем дети, бегали наперегонки по широким дворцовым анфиладам. Его Величество, король Александр Четвертый смотрел на нее молча, бесстрастно, и только чуть расширенные зрачки слегка выбивались из общей невозмутимой картины.
Моника говорила и говорила, поздравляя Его Величество с коронацией, пытаясь учтивыми словами забить все возрастающее напряжение, волнение. Страх.
Он изменился с тех пор, как они виделись последний раз. Тогда, три года назад в нем не было этого скульптурного невозможного совершенства.
Он был красив всегда, конечно. Но не так.
Раньше он был живым огнем, невозможно ярким лучиком света, который притягивал взгляды всех окружающих. Рядом с ним Моника словно купалась в мягком, восторженном, всегда обожающем ее тепле, становилась легкой, невесомой буквально.
Словно сейчас подпрыгнет и взлетит. Умчится, подхваченная попутным потоком воздуха, закрутится в солнечных водоворотах. А затем вернется обратно, доверчиво прильнет к нежным, надежным рукам. Алекса.
Они тогда о свадьбе думали. Мечтали. Как пройдет Моника, наряженная в белое, роскошное платье, по ковровой дорожке собора, как наденет Алекс кольцо на тонкий пальчик, как сладок будет их первый, освященный поцелуй.
Моника помнила, когда изменился его взгляд.
Она шла по ковровой дорожке собора, в белом, роскошном платье, невинная и прекрасная. И руки не дрожали, когда жених надел кольцо на палец.
И первый, освященный поцелуй тоже был. И первая брачная ночь затем, с положенным красным пятном на простыне.
Все было, как в их мечтах.
Вот только Алекс к этому никакого отношения не имел. В отличие от его отца. Короля. 
— Хватит поздравлений, матушка, — насмешливо прервал король ее учтивую речь, перевел мертвый взгляд на сопровождающих, — оставьте нас.
И никто не посмел ослушаться.
Моника, не вздрогнув от звука закрывающихся дверей, продолжала стоять, с идеально прямой спиной, сохраняя вежливо-бесстрастное выражение лица.
Король не отводил от нее взгляда, расстегивая пуговицы на церемониальном камзоле.
— Вы не изменились. — Он пошевелил плечами, снимая одежду, и Моника не могла не заметить, что Алекс сильно раздался за время отсутствия, заматерел, потяжелел, огрубели руки, словно от тяжелой работы. — Все так же хороши. И невинны.
Он подошел ближе, бесцеремонно разглядывая ее, и этот взгляд замораживал и вызывал оторопь.
— Какая обманчивая оболочка.
— Ваше Ве…
— Да ладно, можете по-родственному звать меня сыном, — перебил он ее, и усмешка на безупречных губах тоже была жуткой, пугающей.
— Алекс, зачем это все? — Моника не выдержала, все-таки, воспитание воспитанием, но она же живой человек! И она не виновата в случившемся! Она не могла отказать! Королю не отказывают! — Я не…
— Матушка, — он даже голос не повысил, и от этого стало еще страшнее, — держите себя в руках. Я все еще скорблю по безвременно ушедшему отцу. Надеюсь, вы тоже? А то ваше панибратское обращение заставляет меня усомниться в этом.
— Я… — Моника, которой изменила ее выдержка, сама не заметила, как взъярилась и перебила короля.
— Молчать. — Он по-прежнему не повышал голос, и страх превратился в ужас, — я не настроен сейчас на разговоры.
Моника смотрела в ставшие совсем пустыми и блеклыми прекрасные ангельские глаза, которые ей когда-то так нравилось целовать, и еле держалась, чтоб не упасть. Потому что человек, стоящий перед ней, не был человеком. Совсем. Того Алекса, что любил ее, больше не было.
Бесстрастное, жестокое, дьявольски красивое чудовище, карающий ангел. Ангел отмщения.
Что он пережил за эти три года, что стал таким?
И что он намеревается теперь делать? С ней?
Король какое-то время подержал ее в плену своего чудовищного взгляда, а затем отошел к окну, продолжая расстегивать пуговицы на рубашке.
И у Моники все-таки дрогнули колени, когда пощечиной ударил короткий, жесткий приказ, полностью определяющий и его отношение и ее место в его дворце. Отныне. 
— Раздевайтесь.
Король стоял неподвижно, глядя в окно на королевский сад и даже не повернулся, чтоб посмотреть, как выполняется его распоряжение.