Такие разные миры

Глава первая

Все мы, наверняка, частенько задумываемся: каково это — жить в мире, если ты не такой, как все? Я, по крайней мере, точно задумываюсь.

Потому что сама являлась таким человеком.

Нет, конечно, есть и похожие на меня люди, и есть те, кто с пониманием и дружелюбием ко мне относится, но большинство окружающих живут совсем иначе. Везде я чужая. Мы существуем в непохожих друг на друга вселенных, и каждая полна правил. Мне нравится жить в своей вселенной, но все смотрят на меня как на несчастную жертву.

Я — дочь эмигрантки и англичанина, мусульманка, живущая в Штатах. И в этом все дело.

— Бисмилляхи рахмани рахим, — тихо произнесла я почти себе под нос.

Именно с этих слов мусульмане, как положено, начинают употребление пищи. Это вариант молитвы, которую и христиане произносят за столом, взявшись за руки. Так мы благодарим Бога за еду. Считается, что любая трапеза, проходящая без этих слов в начале, проходит вместе с сидящим и уплетающим за обе щеки еду Сатаной. Но стоит тебе произнести эту фразу, как он громко и смачно выблевывает все, что успел проглотить и снова остается голодным. Меня в детстве это всегда смешило, и я громко кричала в пустоту: «Так тебе и надо!»

В общем, и наш сегодняшний завтрак, как всегда, начался именно с этих слов.

У меня совсем не было аппетита, но дабы подкрепиться перед тяжелым и стрессовым днем, я насильно запихивала в рот кусочек катаефа[1], испеченного мамой еще в шесть утра. Наверняка мой невеселый вид заметила вся моя семья, раз папа поглядывал в мою сторону целых полчаса, а потом вдруг начал спрашивать:

— Все в порядке? Выглядишь задумчивой. Чересчур задумчивой.

— Скорее всего, просто небольшое волнение по поводу новой школы, — ответила за меня мама, стоя у плиты и продолжая готовку.

Я промолчала: все и так было ясно.

С громким шумом на кухню вдруг влетел мой двенадцатилетний брат — единственный ребенок на всем белом свете, которого я искренне любила. Каштановые волосы, которые достались ему от папы, торчали во все стороны, как бы извещая всех о том, что их обладатель ванную комнату еще не посещал. Мальчик метнулся к холодильнику, только появившись на кухне, и достал из него пакет молока.

— Кани, садись за стол и позавтракай с нами, — недовольно протянула мама. — И скажи пару ободряющих слов своей сестре.

Кани устремил взгляд своих небесно-голубых глаз на меня и улыбнулся самой успокаивающей улыбкой на свете.

— Все будет в шоколаде, сестренка, — подбадривающе произнес он громко, словно читая стихотворение в переполненном зале. — Я уверен, что ты волнуешься зря.

— Я не волнуюсь, — запротестовала я, нагло пытаясь обмануть саму себя. — Возможно, совсем чуть-чуть.

Мама взглянула на черный шарф, покрывающий мою голову и шею, и ей все стало понятно за считанные секунды.

Да, признаваться я не хотела ни в какую, но волнение мое было вызвано именно вот этой тканью, закрывающей мои волосы от чужих глаз. Я понятия не имела, как примут меня новые одноклассники, как отреагируют учителя и все остальные американские подростки, и оттого напрягалась при любой мысли о том, как я вхожу в здание школы и тут же становлюсь жертвой десятков любопытных глаз.

Хотя нет, я прекрасно знаю, как они отреагируют.

«Если решишь самоликвидироваться, делай это подальше от нас». Потом последует смех, будто это действительно звучит смешно.

Или немного иначе. Например, «Из каких ты террористов? Афганских? Или иракских?».

Вот что они, скорее всего, скажут.

— Адиля, — начал папа осторожно, заметив, как мы с мамой многозначительно переглядываемся, — может ей как-то иначе завязать платок? Как-то более незаметно. Словно это простое украшение или женский аксессуар.

Мама на обращение к ней лишь набрала в легкие побольше воздуха, но промолчала. Вероятно, ей казалось, я способна сама отвечать. По ее лицу я даже успела решить, что она кивнет, согласившись со своим мужем.

Но вот чему меня всю жизнь учили, так это тому, что я достаточно взрослая, чтобы самой решать, как распоряжаться своей внешностью. Так что молчание и смирение было не про меня.

— Пап, я не хочу его снимать или надевать как-то иначе, — сказала я нарочито серьезным тоном. — Не хочу изменять своей религии из-за кучки дураков.

Мама взглянула на меня почти с гордостью после этих слов, и я тоже почувствовала гордость за саму себя. И все же, она, видно, могла и согласиться с папой, если бы я не настояла на своем.

Никто никогда не заставлял меня надевать хиджаб[2]. Но как же велика проблема, которая исходит от тех, кто не верит этому. Многие с пеной у рта, стоя с плакатами с многозначительно громкими возгласами по типу «Нет исламу в Америке!» или «Угнетение прав женщин в мусульманской религии», любят вопить: «У них нет никаких прав! Все эти тряпки на них — желание их отцов и мужей, а если они не соглашаются, их жестоко избивают в их домах!» Ты отвечаешь: «Я надела платок с любовью и по собственному желанию, даже зная, на какие риски иду». Но никто к тебе не прислушивается. Все хотят оставаться при своем. Всем все равно на твою правду.

Вот я и научилась помалкивать, никому ничего не доказывая.

Впервые я примерила на голову платок, когда мне было пятнадцать, очарованная знакомыми девушками в хиджабах. Мне нравилось то, как загадочно они выглядели, как грациозно ступали по земле, какой от них веяло приятной энергией. Они казались мне настолько прекрасными, что я невольно почему-то сравнивала их с ангелами — со светлыми и чистыми существами.

Я, как и все, конечно же, ходила в школу, смотрела на своих сверстниц и не могла себе и представить, каково это — носить короткие юбки или маечки. Многие из них надевали короткие шорты с колготками в сетку вместе с топиками, открывающими их животы. Кто-то носил облегающие джинсы, при этом никак не прикрывая места, которые я не представляла возможным оставлять на виду. Я же напяливала на себя широкую одежду, висящую на мне как на тоненькой веточке или манекене, который оказался в два раза меньше накинутой на него одежды. Носила широкие джинсы, сверху — рубашки или толстовки, доходившие почти до самых колен, а на голове, конечно же, длинный шарф, которым я закрывала волосы, откидывая свободные края на плечи. В общем, на фоне своих одноклассниц я всегда казалась самой настоящей монашкой.