Такие разные миры

Глава третья

Когда звонок, оповещая о перемене, громко прозвенел в коридорах, я вылетела из класса со скоростью гоночной машины и вышла во двор школы. Поиски рюкзака заняли минут десять; он валялся как раз под тем окном моего класса, успевшим стать для меня филиалом ада.

Сразу после этого я начала думать, где бы мне совершить обеденную молитву, ведь время уже подходило. Но одно дело успешно найти это самое место и помолиться (а наши молитвы сильно отличаются от знакомой всем молитвы христиан), и совсем другое — сделать это таким образом, чтобы никто из этих мерзких подростков этого не заметил. Вот какая задача стояла передо мной.

Детально осматривая довольно просторный двор школы, кипевший жизнью, я пришла к одному-единственному выводу: намаз у меня получится совершить только здесь, на газоне, отойдя чуть дальше от беседующих школьников, устроивших на перемене что-то вроде пикника. Во дворе деревьев было в изобилии, и они, как живые навесы, укрывали двор. Снег уже давно начал таять, и из-под него проглядывала бледно-зеленая трава.

Вдали шумно ударялся об землю мяч: там находилась спортивная площадка, где старшеклассники, особенно пользующиеся популярностью у девочек, играли в баскетбол, при этом громко вопя.

Я посмотрела на огромные часы, висевшие прямо на фасаде школы. Время на намаз у меня еще будет, а пока мне следовало бы выяснить, где расположен мой учебный шкафчик, ведь до начала первого урока я этого сделать не успела.

Номер я узнала, а ключик получила еще вчера вечером, когда папа вручил мне листок бумаги со всеми данными, которые понадобились бы мне в новой школе. Конечно, в школу меня устраивал именно отец, а не мама. Увидев ее в кабинете администрации в этом одеянии черного цвета, — а мама всегда носила исключительно темного оттенка свободные платья, висевшие на ней словно просторные халаты, — и такой же хиджаб, наверняка директору пришлось бы бороться с весьма заманчивой идеей отказать принять ее дочурку в школу. Я почти уверена, что это именно мама настояла на том, чтобы в школу меня устроил папа, прекрасно сознавая возможные последствия своего здесь появления.

Оказавшись в здании школы вновь и игнорируя пялящиеся на меня любопытные глазенки, я быстро нашла свой шкафчик в длинном коридоре и с шумом его открыла. Все учебники из моего рюкзака мигом заполнили его, и места осталось разве что для небольших вещей вроде расчески или косметического набора, если бы он у меня был, конечно. Я не имела никаких других «побрякушек» и всяких таких штучек, которыми подростки из американских молодежных фильмов обычно любят заполнять свои шкафчики. Не было у меня и фотографий, на которых я бы улыбалась и махала рукой в камеру как полная идиотка.

— Слушай, может тебе наплевать уже на этот долбанный семейный ужин? — прозвучал мужской голос где-то рядом. — Этот чертов концерт пройдет у нас в городе один раз в жизни! Разве можно упускать такой шанс?

Мне совсем не хотелось поворачивать голову и обращать внимание на чьи-либо разговоры, и я, уверена, так бы и поступила, просто развернувшись и уйдя прочь, однако меня задели плечом, и человек, сделавший это, сам обратил на меня внимание.

— Упс, прошу прощения, — сказал этот кто-то, когда я повернулась в его сторону.

Я не уловила в его голосе сарказма или какой-либо насмешки, которую ожидала услышать. Наоборот. Он вполне искренне, но просто в шуточной форме извинился.

А еще, кажется, он не удивился моему виду, будто каждый день видит девушек, облаченных в шарф.

— Чумовой прикид, цыпочка, — произнес второй из них. Он детально рассматривал меня, явно потешаясь.

— Да уж, — отозвался его друг. — Не каждый день такое тут видишь.

А я, наверное, раскраснелась. Но не от смущения, а от очевидного напряжения, который стал моим верным спутником еще года так два назад.

Двое парней, хорошо одетые, опасно привлекательные, кажущиеся старше меня, открывали свои шкафчики, и я ужаснулась тому, что соседствую с ними. Почему же опасно? Да потому что так выглядят «крутые ребята» школы. Некая элита. А от таких ничего хорошего ожидать мне никогда не приходилось.

Парни почти сразу забыли обо мне и громко обсуждали какие-то матчи, концерты рок-групп, новости о последних автомобильных новинках и прочие «мальчиковые» темы, а я постаралась внимания на них не обращать и вновь вернулась к полкам.

И когда им нужно было уходить, тот, что цыпочкой меня не называл, вдруг повернулся ко мне и напоследок сказал:

— Добро пожаловать, восточная красавица.

А потом улыбнулся мне. Это довольно редко происходило в моей жизни. Обычно люди «награждают» меня косыми взглядами или даже открытым возмущением, но я не думала, что одна-единственная улыбка незнакомца может приподнять мне настроение.

Тот, имя которого было Чес, шуточно толкнул друга в грудь, выкрикнув какое-то безобидное ругательство, и больше не взглянув в мою сторону, они вместе ушли дальше по коридору, заставляя меня неотрывно пялиться на их отдаляющиеся фигуры.

Я так и осталась стоять и думать: и что это было?

* * *

Обеденную молитву в школе я так и не совершила. В большей степени как раз из-за трусости и нежелания вновь услышать в свой адрес какие-нибудь колкости.

Сначала я пыталась называть это как-то иначе, ведь трусость было не совсем подходящим в моем случае словом, но решила оставить все как есть. Да, струсила я, по-другому и не скажешь.

Когда я влетела домой, я тут же отдала «долг» в виде намаза зухр[1], но в тайне от мамы, так как вовсе не хотела ее расстраивать. А еще мне было просто стыдно за саму себя.

За накрытым к ужину столом, который включал в себя традиционную арабскую приправу в виде пасты из перца, сирийское печенье к чаю, салат табуле[2] и таваю[3] в качестве горячего блюда, сидела вся моя небольшая семья: папа во главе стола, справа мама, а остальные два стула заняты мной и Кани. Мой младший брат, как ему и свойственно, просто сметал все, что клали на его тарелку, запивая еду большим количеством воды. Хоть моя мама, — весьма умная женщина, проводившая достаточно много времени за изучением книг о здоровом питании, — и строго поглядывала в его сторону каждый раз, когда мальчишка хватал стакан, его совсем это не смущало, а будто даже наоборот, подзадоривало.