Талисман Ангела

Глава 1

Мне было десять, когда смерть впервые коснулась меня холодным крылом.
Мы возвращались из школьной поездки: гомон, толкотня, липкие ладошки на стекле. За окном плыли сонные пригороды Лондона, потом трасса, солнце било прямо в глаза. Я прищурилась, и в этот миг из-за зелёного холма вырвался грузовик. Огромный. Слепящий. Неуправляемый.
Время растянулось, как жвачка. Я успела увидеть, как водитель автобуса резко крутанул руль, успела услышать первый визг девочек с задних сидений. А потом мир уже рушился.
Потом была тишина.
Не грохот, не крики, не боль. Просто абсолютная, звенящая пустота, будто кто-то выключил звук во всём мироздании. Я почувствовала, как моё тело поднимается, лёгкое, невесомое. Словно чьи-то невидимые ладони подхватили меня под мышки и вынесли сквозь крышу автобуса, сквозь осколки стекла, сквозь саму смерть. На миг мне показалось, что я лечу к небу. «Вот и всё», подумала я по-детски глупо. «Сейчас увижу папу».
А потом удар об асфальт.
Не сильный. Скорее, будто меня аккуратно положили. Боль пришла позже, но какая-то странная, далёкая. Главное, я дышала.
Я открыла глаза. Автобус лежал в ста метрах от меня, разорванный, дымящийся. Из него выносили детей. Кто-то уже не шевелился. Кто-то кричал так, что у меня внутри всё сжалось в один ледяной комок. Я попыталась встать, ноги не держали. Просто сидела на обочине, обхватив колени, и смотрела, как кровь моих друзей стекает по жёлтому металлу.
Слёзы текли сами. Я не вытирала их. Не могла.
И тут я увидела блеск.
Прямо передо мной, в траве, среди осколков стекла и чьей-то оторванной туфельки, лежал он.
Чёрный. Идеальный.
Маленькая фигурка ангела с рожками и тоненьким нимбом над головой. Цепочка тонкая, как паутина. Металл холодил пальцы, но не обжигал. Я взяла его, не думая. Застегнула на шее. И в ту же секунду где-то далеко завыли сирены.
Парамедик, который подошёл ко мне первым, был молодой, веснушчатый, глаза красные, будто он уже плакал.
«Ты из автобуса?» — спросил он хрипло.
Я кивнула.
«Как тебя зовут, милая?»
«Лилиан».
Он посмотрел на груду металла, потом снова на меня, целую, только коленки в крови.
«Господи…» — выдохнул он и отвернулся, чтобы я не видела, как у него дрожит подбородок.
Меня увезли последней. Всех остальных уже грузили в реанимобили. Я сидела в машине скорой, прижимая кулон к груди, и смотрела в окно. Там, на обочине, остался мой ранец. Розовый. С котиками. Он горел.
Дома мама встретила меня на пороге. Она не кричала. Просто упала на колени и обняла так крепко, что я почувствовала, как трещат мои рёбра.
«Ты жива, ты жива, ты жива», шептала она в мою шею, и я впервые за день заплакала по-настоящему.
Ночью мне приснилось, что я снова лечу. Только теперь за спиной у меня были крылья. Чёрные. Огромные. И кто-то держал меня за руку, мужчина с глазами цвета расплавленного серебра. Он не говорил ни слова, просто смотрел. А когда я проснулась, подушка была мокрой, а кулон на груди был горячим, будто только что из огня.
Так прошёл первый день из оставшихся мне десяти лет тишины.
Я научилась врать красиво.
Полицейским: «Ничего не помню, потеряла сознание».
Журналистам, которые дежурили у школы целую неделю: «Мне просто повезло».
Маме, когда она в сотый раз спрашивала, почему я не снимаю эту «страшную штуку»: «Она успокаивает меня».
Кулон не снимался.
Я пробовала однажды, через год после аварии. Цепочка вросла в кожу, оставив тонкий багровый след. Я потянула сильнее, кровь пошла по ключице. Мама увидела и закатила истерику. С тех пор не трогала.
Сны приходили каждую ночь сначала. Потом раз в неделю. Потом раз в месяц.
Всегда одно и то же: я лечу над разбитым автобусом, а он, тот мужчина из сна, держит меня за руку и шепчет что-то на языке, которого я не знаю. Иногда он был ангелом. Иногда демоном. Иногда и тем, и другим сразу. Но глаза всегда одни и те же, серебряные, как лунный свет на лезвииях.
Я рисовала его. Сотни раз. На полях тетрадей, на салфетках в кафе, на стенах своей комнаты, пока мама не закрасила их белой краской. Она думала, что это от травмы. Я не спорила.
В шестнадцать мне исполнилось в марте.
За эти годы я научилась притворяться нормальной. Улыбаться одноклассникам, которые до сих пор шарахаются от меня в коридоре («Та самая, что выжила»). Ходить на дни рождения. Даже целоваться с мальчишками, хотя дальше поцелуев в щёку дело не заходило. Никто не знал, что каждую ночь я просыпаюсь от собственного крика. Никто не видел, как кулон светится в темноте, когда я злюсь или боюсь.
Мама всё ещё водила меня к психологам.
Последний, доктор Роуз, женщина с добрыми глазами и запахом лаванды, однажды сказала:
«Лилиан, ты носишь свою вину на шее, как медаль».
Я улыбнулась и ответила:
«Это не вина. Это напоминание».
Последний школьный звонок был вчера.
Я стояла в толпе выпускников, в белом платье, которое мама купила ещё в феврале, и чувствовала на себе взгляды. Кто-то шептался за спиной. Кто-то делал селфи, нарочно так, чтобы я не попала в кадр. Всё как обычно.
Сэм подошёл под конец вечера. Он был слегка пьян, глаза блестели.
«Лил, ты самая красивая сегодня», сказал он и попытался поцеловать.
Я отстранилась.
«Ты друг, Сэм».
Он только усмехнулся: «Пока друг».
Дома я долго стояла под душем, пока вода не стала ледяной.
Потом завернулась в полотенце и подошла к зеркалу.
И замерла.
На спине, между лопаток, проступили тонкие чёрные линии. Как татуировка, которую только начали набивать. Две дуги. Крылья.
Я моргнула, они исчезли.
Но кулон на груди был раскалённым.
Я надела старую футболку и легла, не выключая свет.
Где-то в глубине квартиры тикали часы.
И впервые за десять лет он заговорил.
Не во сне.
Наяву.
Голос был низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, будто человек долго молчал.
Он произнёс только одно слово.
«Лилиан».
Я села на кровати, сердце колотилось так, что казалось, сейчас разорвётся.
В комнате никого.
Только кулон пульсировал тёплым светом в такт моему дыханию.
За окном начиналось лето.
А внутри меня что-то просыпалось.