Талон

1. АНАМНЕЗ

Нина Ивановна проснулась от собственного кашля. Лёгкие хрипели, как старая гармонь, которую последний раз растягивали ещё при Советском Союзе. В комнате воняло — прокисшими щами, кошачьим лотком, её собственным застарелым потом, который въелся в подушку так, что хоть выжимай.

Кошка Муська сидела на подушке и орала. Не мяукала — именно орала, как сирена воздушной тревоги, потому что жрАть хотела, сволочь.

— Заткнись,гнида, — хрипло выдохнула Нина и со всей дури влепила кошке подушкой.

Муська спрыгнула, задела кружку с прокисшим чаем — та полетела на пол, коричневая жижа растеклась по линолеуму, который не мыли, кажется, со смерти третьего мужа, а тот умер аккурат в девяносто восьмом, когда дефолт грянул. Мужик хоть и был козлом, а всё ж помер вовремя — пенсию потом не платили полгода.

Нина не вставала. Лежала, смотрела в потолок, где расплылось жёлтое пятно от соседей сверху. Судилась с ними три года, писала во все инстанции, выиграла, заставила сделать ремонт. Они сделали, а пятно всё равно проступило через месяц — то ли затопили снова, то ли карма у них такая, срать где попало. Нина даже ходила смотреть — гордилась. Но пятно так и осталось. Ремонт делать дороже, чем нервы трепать.

Во рту пульсировала боль. Знакомая, тупая, ноющая, которая отдавала в ухо, в висок, в шею, в самый корень языка. Нижняя семёрка справа. Гнилой корень, который мучил её уже месяц. Она пыталась заглушить его водкой — натирала десну пальцем, мокрым от дешёвого палёного спирта , который покупала в ларьке у вокзала. Водка кончилась вчера, а идти в магазин лень — там эти, из пятнадцатой квартиры, вечно смотрят косо. Молодые, здоровые, а бабке место уступить — в лом.

Нина пошарила рукой по тумбочке. Тарелка с засохшей кашей, очки без одного стекла, пузырьки с таблетками, которые она пила когда вспомнит (а вспоминала редко), и вчерашняя газета, в которую была завёрнута котлета. Котлету съела, газета осталась.

Под газетой лежала бумажка. Мятая, выцветшая, с номером кабинета, напечатанным на старой кассе, ещё советской: 318.

Вчера участковая терапевт, молоденькая дура с идеальным маникюром и накаченными губами, сунула ей это направление. «Последний талон, Нина Ивановна, повезло вам». Врачиха смотрела на неё с таким лицом, будто на говно, которое только что занесли в кабинет на подошве. Нина тогда хотела поскандалить, разнести всё к херам, но зуб болел так, что сил не было ни орать, ни скандалить. Она просто взяла бумажку, сунула в карман и ушла, даже не попрощавшись.

Поликлиника №7. Та самая, куда она ходила лет двадцать назад, когда вырывала зуб под наркозом. Помнит только, что коридор был короткий, тупиковый, и пахло хлоркой. И ещё помнит, как тогдашний врач, старенький уже дед, сказал: «Ну, держитесь, голубушка, сейчас потерпите». А она терпела. Она всегда терпела.

Нина с трудом села на кровати. Суставы скрипнули, как несмазанные петли в подъезде. Она пошаркала в стоптанных тапках по коридору. Пол лип к подошвам — вчера пролила компот, вытереть забыла. Да и хер с ним.

Холодильник гудел, как умирающий. Она открыла дверцу — в лицо ударило волной тухлятины. Мясо лежало там не одну неделю, лежало и ждало, что его приготовят. Не дождётся. Нина жрала сухари и запивала их чаем без сахара, потому что сахар кончился, а за ним тоже идти надо.

Кошка тёрлась о ноги, орала.

— На, сдохни.

Нина кинула ей горсть дешёвого корма. Муська понюхала и отвернулась. Ждала пурину про план.

— Сука ты неблагодарная, — без злости сказала Нина, полезла в шкаф, достала заначку — дорогой корм, который покупала только для кошки. Себе такое не позволяла, а кошке — пожалуйста. Кошка была единственной, кто её ещё терпел. Или делал вид.

— Жри.

Насыпала. Кошка впилась в миску, урча, как трактор.

Нина смотрела на неё и вдруг сказала тихо, почти без злобы, почти ласково:

— Сдохну — ты меня жрать будешь. Я тебя знаю. Неделю продержишься, потом начнёшь. Сначала лицо, оно мягкое. Потом руки... Я ж у тебя на диване лежать буду, ты сначала понюхаешь, потом лизнёшь, а потом...

Она замолчала. Кошка не реагировала. Жрала.

Нина вдруг вспомнила второго мужа, Петровича. Тот был нормальный, в общем-то мужик. Работал на заводе, приносил зарплату, не пил почти. И гладил её по голове, когда у неё давление скакало. Рука у него была тёплая, тяжёлая, пахла машинным маслом и хлебом. Она тогда лежала, закрыв глаза, и думала: «Вот оно, счастье-то». А потом он заболел. Рак. Полгода мучился, а она за ним ухаживала, выносила судна, мыла, кормила с ложки. А он всё благодарил. А когда умер — она осталась одна. И как-то так вышло, что после него она уже никого не могла терпеть. Третий муж попался алкаш, она его быстро доконала — скандалами, криками, кошачьими какашками под дверь (ему же, чтоб знал, как домой поздно приходить). И осталась одна.

— Да и хер с ним, — сказала Нина вслух, отгоняя воспоминание. — Сдох ведь. Все сдыхают.

Она натянула выходное платье в цветочек. Платье пахло нафталином, кошкой и ею самой. Искала второй носок — нашла только один. Плюнула, натянула разные: чёрный и серый, в туфлях не видно.

Таблетки от давления забыла выпить. Всегда забывала.

Искала очки — не нашла. Та самая минута, когда понимаешь, что без них мир — акварель, размытая и зыбкая, но искать уже некогда. Да и на хер они, эти очки. Зуб видно и так.

— Муська, я ушла. Сдохнешь — сама виновата.

Кошка молчала. Жрала.

Нина вышла, хлопнув дверью так, что штукатурка с косяка посыпалась мелкой белой трухой.