Там, где дождь касается шёлка

Видение

Миён перебирала красные нити шёлка, скользящие сквозь пальцы, словно вода. Красные, десятков оттенков: от цвета утренней зари до цвета спекшейся крови. Мысли плыли в голове, словно утренний туман над крышами Ханяна — лениво и медленно.

Она не привыкла вставать так рано: жизнь кисэн цветёт буйным цветом по вечерам, но сегодня что-то словно толкнуло её в грудь, заставив открыть глаза на рассвете.

День вился запахом рисового клея и нагретого дерева. Солнечный свет сочился сквозь бумагу дверей — мягкий, как старая простыня. Миён, немного растрёпанная и без белил на лице, сидела при открытых чанхо и вышивала пион — символ ян и мимолётной страсти.

Не тело было главным источником её дохода, а та изящнаяя вышивка, что она творила и равной которой по красоте и тонкости работы было не сыскать во всём Ханяне. Даже где-то в покоях наложниц во дворце стояла пара ширм, вышитых ею.

А ещё её ум, делавший её желанной собеседницей чаще, чем желанной женщиной.

В Доме Лунной Нити существовала негласная иерархия, которую не записывали ни в каких книгах. Одни девушки ценились за красоту, другие — за пение, третьи — за искусство танца. Миён же принадлежала к редкому разряду тех, кого приглашали не ради ночи, а ради вечерней беседы.

Некоторые гости приезжали лишь затем, чтобы услышать её толкование стихов Ли Бо или поспорить о том, какая строка в старинном сиджо была написана от любви, а какая — от тщеславия. Один чиновник из Министерства обрядов однажды провёл у неё четыре часа, обсуждая каллиграфию времён Корё, и лишь уходя заметил, что всё это время держал в руках чашу с давно остывшим чаем.

Иногда днём Миён обучала младших девушек.

Когда солнце поднималось высоко над крышами, в её мастерской собирались две или три ученицы. Вчера приходили Ханнуль и Соран.

Ханнуль была хорошенькой настолько, что сама пока не понимала собственной красоты, и потому постоянно пользовалась ею неуклюже. Соран, напротив, обладала лицом обыкновенным, зато цепким умом и почерком лучше, чем у многих молодых янбанов.

— Если мужчина говорит, что любит поэзию, — произнесла Миён, выводя кистью иероглиф «ветер», — это ещё не значит, что он любит поэзию.

— А что это значит? — немедленно спросила Ханнуль.

— Иногда это значит, что он хочет поговорить о себе.

— А если он цитирует стихи?

— Тогда он хочет поговорить о себе стихами.

Соран тихо фыркнула, пряча улыбку.

Миён отложила кисть.

— Но если мужчина спрашивает, какие стихи нравятся тебе самой, и действительно слушает ответ, — тогда, возможно, разговор стоит продолжать.

— А если он красивый? — не сдавалась Ханнуль.

— Тогда особенно внимательно слушай, что он говорит.

Девушки рассмеялись.

Миён тоже улыбнулась.

В такие минуты она почти забывала, что сама когда-то сидела на их месте.

Её продали в кибан двенадцатилетней девочкой после двух неурожайных лет подряд. Она почти не помнила лица отца. Помнила только руки матери, пахнувшие рисовой соломой, и старый кусок шёлка с вышитыми пионами, что остался при ней.

Возможно, именно тогда всё и началось.

Пока другие ученицы мечтали научиться танцевать, Миён часами сидела возле старых мастериц, наблюдая за движением иглы. Ей казалось, что каждая нить хранит историю, а каждая ткань помнит прикосновения тех, кто её создавал.

Со временем вышивка стала её языком. Тем, чем для поэта были стихи.Тем, чем для музыканта была флейта.Тем, чем для влюблённого становится имя, которое хочется произносить снова и снова.

Сегодня она вышивала сцену из «Записок о Западном флигеле» по заказу некоего богатого господина, пожелавшего остаться неизвестным. Впрочем, Миён была достаточно умна для того, чтобы предположить личность заказчика...

Каждый стежок — как вздох. Каждое погружение иглы — словно нежное вторжение в податливую плоть. Дело требовало сосредоточения, но разум её блуждал где-то далеко, среди теней прошлого. Она вспоминала прикосновение к своему запястью — мимолётное, но задержавшееся ровно на один удар сердца дольше, чем следовало, когда она передавала чашу с вином. Рука её дрогнула, и стежок лёг не так, как она задумывала.

Она посмотрела на него с досадой и распорола: в своём мастерстве не могла она допустить ни единого неверного шага.

В дверь осторожно постучали.

Не дожидаясь ответа, внутрь заглянула девушка лет шестнадцати — одна из младших учениц. За её плечом тут же возникла вторая.

— Наставница Миён?

— Если вы пришли показать мне очередное письмо от очередного молодого дворянина, то уходите сразу обе.

Девушки переглянулись и дружно рассмеялись.

— Откуда вы знаете?

— Потому что сегодня пятый день месяца. А в пятый день месяца молодые дворяне почему-то особенно склонны писать стихи.

Обе окончательно развеселились и вошли.

Одну звали Чахëн. Вторую — Ёнхи. Обе были красивы по-разному.

Чахëн обладала тонким лицом и глазами, похожими на мокрый обсидиан. Мужчины замечали её не сразу, зато потом долго не могли забыть.

Ёнхи была из тех, на кого оборачиваются мгновенно. Светлая кожа, звонкий смех, ямочки на щеках. Такие девушки редко оставались без поклонников.

Миён любила обеих. Хотя никогда не признавалась в этом вслух.

Чахëн развернула лист бумаги.

— Посмотрите.

Миён пробежала взглядом строки.

Почерк был старательным. Даже красивым. Содержание — гораздо хуже: Луна, слива, весенний ветер, одинокая птица. Всё, что молодой человек успел выучить из книг за последние двадцать лет.

— Ну? — спросила Ёнхи.

— Он влюблен в тебя или в Луну?

— Наставница!

— Я спрашиваю серьёзно.

Девушки снова рассмеялись.

Миён отложила свиток.

— Мужчины удивительны. Они могут смотреть на женщину полгода и всё равно написать стихотворение про луну.

— А про что нужно писать? — спросила Соран.

— Про человека.

— Это слишком просто.

— Именно поэтому у большинства не получается.