Там, где горят Стожары

Глава пятнадцатая

— Не трогай, пусть вылизывает!

— Макс, но он же …зверь…дикий! Вдруг больной или заразный? Там же шить надо и… антибиотики, и… в больницу!

— Не трогай, пожалуйста!

— Скорую нужно, Макс, слышишь! Скорую вызывать! Она же чуть не утонула, и это…Господи, Лёлька!

— Не нужно скорой. Рану сейчас обработаем. Вон аптечку уже несут! Дышит ровно. Воды не нахлебалась. Пульс нормальный! Ты же сама видишь.

— Ну и что! Ну и что, что пульс! Смотри, как рука распанахана! И болевой шок. И…все, я звоню!

— Это не болевой шок. Поверь мне, Иришка! Просто… ждём…

— Чего ждем?!

— Не знаю…

Всхлип и тяжелый болезненный вздох…

Чей вздох?

Кто-то плачет?

Даже не плачет — скулит!

Да так горько и жалобно, что хочется…

Что хочется?

И… кому хочется?

Ей?

А…она — кто такая ОНА, и…где эта самая ОНА находится?

Где, и самое главное — зачем?

Мысли в голове путались, разлетались непослушными светлячками…

Вспыхивали яркими искорками в бесконечной пустоте сознания.

Вспыхивали и… тут же гасли.

И снова вспыхивали.

Кружили пугливым хороводом крохотных мотыльков…

Застенчиво тянулись друг к дружке, сплетались причудливым узором колдовских созвездий…

И вот уже не мысли, а ясные зори разгорались в бархатной черноте небес. Куполом выгнулся предвечный свод, разворачивая перед потрясенным человеческим разумом великолепие южной ночи.

Вон полыхнули жарким огнем Стожары.

Вон Небесный Охотник выступил из темноты, вскидывая в приветствии руку.

Вон машет золотыми крыльями Лелека.

Вон груженый мешками Воз, скрипя и покачиваясь от натуги, то и дело кренясь набок, катится по бескрайним дорогам потойбiччя, указывая путь заблукавшим во мраке, и драгоценная соль щедро сыплется из прохудившийся торбы, искрится алмазной пылью, заметает следы ушедших.

Чумацкий Шлях стелется молочным сяйвом, течет полноводным потоком, манит за обрий.

И невозможно ни вздохнуть, ни отвести взгляд от зачарованной мерцающей тропы!

Стоит сделать всего один крохотный шажок, и — все! Назад не будет дороги.

Не вернуться уже в мир людей.

Не нарвать спелых яблок в бабушкином саду, не разжечь осенних костров из опавших листьев, не проводить журавлиный клин туманным рассветом…

— От и я думаю, рановато тебе, девонька, уходить! Яблони — они ведь людских рук требуют, да и хата твоя… А хлопчик той хвостатый! Невже кинешь?! Он и так сиротою живёт. От стаи отбился, а человеком так и не стал. Уйдешь — помрёт дурень от тоски.

Смутно знакомый голос — скрипучий, что несмазанные ржавые петли на заброшенном горище.

Чудной сельский пасечник, дед Назар, кажется, так его зовут, стоял всего в паре шагов от края тропы.

Откуда он тут?! Этот щуплый седой старик!

Стоит, сгорбившись, плечи поникли, пальцы намертво вцепились в посох. Даже не посох, а корявую сучковатую палку, каких в любом лесу тьма тьмущая.

Застиранная сорочка из небеленого полотна расшита по вороту черным и красным.

Лицо изрезанное глубокими морщинами, темное, словно выдубленное палящим солнцем степей.

Хитрый, скользкий, и своего не упустит, но верить ему можно, — вспомнились вдруг чьи-то слова.

Чьи?

Какая теперь разница…

— Об Ирке подумай! — увещевал пасечник. — Она ж дитя носит. Не знаю уже, что вам доля наплела, только и обе ее егозы на тебе завязаны. Всего-то я не вижу, но знаю точно: уйдешь сейчас — многого не станет. Тебе решать. Ну, так как? Чего надумала?

Ирка?

Имя, как стук гальки на берегу, как порыв свежего ветерка, что распахнул на рассвете окно и взметнул ажурные занавески, наполняя комнату прохладой.

Ирка… загорелая девчушка с конопатым носом и выгоревшими добела прядками? Упрямая и непоседливая, как…как ее же дочка Анюта!

И племянница — Даринка! Кареглазое чудо с копной каштановых волос!

Шумные и смешливые «кузины» — головная боль всего выселка. Любительницы черных ритуалов да бездомных животных.

А ещё Ночка — крохотный живой комочек в ладонях, и Серый — ни волк, ни человек, спасённый бестолковой Лелькой в напрочь забытом прошлом.

Ни волк…

Ни человек…

А человек?

Человек тоже был… кажется….

У человека ироничная кривая улыбка, перебитый нос, и невидимые глазу шрамы. Невидимые, потому что никто не может увидеть душу...

Дед Назар пристально смотрит в лицо.

Взгляд колючий, будто стальной крючок, что подцепил живую рыбину в быстрой стремнине, застыл на миг и… Готовится вот-вот подсечь одним резким рывком, вытащить из бурного речного потока.

— Я…я домой хочу… К людям…вернуться. Там Серый и …Ночка… и … — голос не слушается, сипит, слова царапают пересохшее горло, еле слышный шепот забирает остатки сил.

Пасечник довольно сощурился, к седым вискам лучиками разбежались морщинки. Пальцы на посохе ослабили хватку. Показалось или в уголках прозрачных старческих глаз блеснули слезы.

— От и добре, доню! А то ишь, надумала чего… Ну-ка, давай руку, отведу тебя назад. А сюда… сюда ещё успеется…

*****

— Оля, очнись! Оля, открывай глаза! Ну же!

— Она обещала! Обещала! Она говорила, что не сдохнет! Не умрет!

— Это ее мороженое, я его хлопцам не отдам...

— Даринка, сонечко, не плачь! Смотри, она приходит в себя!

— Ольга, слышишь! Мороженое — это серьезно! Не пугай детей, возвращайся!

— Дарька, не реви. Ма, глянь, во-он уже аптечку тащат. Дядя Макс, вы ее поцелуйте, как принцессу, она сразу очнется.

— Оля, слышишь. Не очнешься, поцелую — козленочком станешь!

Голоса ввинчивались острым штопором в уши, беспощадно выдергивали из зачарованного сна, грубо тормошили, не давая потеряться на запутанных тропах потойбiччя.

Гасли звёзды, тускнел Великий Шлях, таяла небесная соль, оседая на губах жгучей горечью слез.