Там, где горят Стожары

Глава пятая

В распахнутую настежь форточку струилась ночная прохлада. Пронзительно стрекотали сверчки. В густых зарослях очерета выводили любовные серенады лягушки. Серенады получались громкие и полные такого глубокого драматизма, что впору было заслушаться.

Вот поди ж ты…

Как голосят, мерзавки!

И ведь до Ветлянки не так чтобы близко. Педали крутить минут тридцать не меньше…

Надо будет велик из сарая всё-таки выкатить.

А то стоит, бедолага, пылится, ждёт, когда о нём вспомнят и поведут на прогулку…

Ещё обидится на новую хозяйку, да так, что в самый ответственный момент заднее колесо отвалится или цепь слетит к чертовой матери!

Стоп!

Кто обидится?! Какая цепь?!

Какой велосипед?!

Ольга с трудом разлепила глаза и попыталась оторвать голову от подушки. Голова оказалась ужасно тяжёлой, и пришлось это неблагодарное занятие отложить до лучших времён. Простуженно шмыгнув носом, она повернулась на бок, подтянула колени к груди и плотнее закуталась в плед. Встать и закрыть форточку, из которой немилосердно сквозило, сил не было.

Ну и бог с ней...

В следующий раз она очнулась в полной тишине — глубокой и обволакивающей, подобной ватному одеялу. Ни тебе сверчков, ни лягушек, ни обиженного на хозяйку велосипеда. Словно почуяв её пробуждение, тишина нехотя отступила, затаилась до времени среди шелеста листвы, неясных шёпотков на горище и слабого поскрипывания старых половиц.

Где-то совсем рядом и в то же время невообразимо далеко играла гитара: нежно звенели струны, и мужской голос негромко напевал что-то донельзя печальное…

Кто же это так старается?

Макс? Ну точно — Макс!

Вот же…

Лучше бы тёплое одеяло притащил или на худой конец шубу. Ту самую! С вешалки! Или самолично отогрел замёрзшую несчастную женщину...

Надо бы ему намекнуть…

Или не надо…

А то ещё подумает чего неприличного...

Ольга вздрогнула, окончательно приходя в себя, рывком села на кровати и тут же мученически застонала. Голову повело. Перед глазами заплясали чёрные точки. Осторожно опустившись на подушку, она ошалело огляделась по сторонам.

Любопытная луна заливала комнатушку холодным призрачным светом. В углу, на колченогом стуле, примостилась Ильинична и не отрываясь смотрела на внучку покойной подруги. В густом сумраке ночи глаза ведьмы явственно отливали зеленью, а морщинистое лицо казалось вырезанной из дерева маской.

Но отчего-то сейчас, после стылого ужаса потойбiччя, присутствие бабы Стефы не вызывало ни раздражения, ни злости.

Заметив, что Ольга очнулась, та выпрямила спину и болезненно поморщилась, растирая ладонью грудь.

«Сердце… У неё же больное сердце, — мгновенно пронеслось в голове. — И давление скачет. Инфаркт того и гляди…»

— Вам бы в больницу, Стефания Ильинична, — Ольга попыталась приподняться на локтях. — В кардиологию. Давайте завтра я с вами...

— На кой чёрт мне больница! — перебила старуха и растянула губы в жутковатой ухмылке. — Меня дар держит. Пока он при мне, то и живу, а как найду, кому передать, — то и все ваши доктора не помогут.

Она тяжело поднялась со стула и подошла к окну. Полная луна, словно устыдившись собственного любопытства, спряталась за тонким кружевом облаков. Оборвалась мелодия струн. В яблоневой листве тихо вздохнул ветер.

— Только вот... сложно это всё, — наконец снова заговорила ведьма. — Ну да то не твоя забота, Лелька! Это уже мне решать, кому такое «счастье» на шею повесить.

Ольга медленно опустила ноги на пол и, держась за спинку кровати, осторожно поднялась. Противная слабость отступала, стены дома больше не раскачивались, как пьяные. Пугающее чувство раздвоенности и внутренней ноющей пустоты исчезло без следа.

— Оно ж как получается, — не оборачиваясь, продолжала Ильинична. — Люди-то думают, что ведьмовской дар — счастье великое. А на деле... — Она покачала головой. — На деле это цепи, что душу к земле приковывают. И чем сильнее дар, тем тяжелее цепи. А чем дольше ведьма живёт, тем крепче он врастает в кости. Вот и выходит... Мне-то ещё повезло — я не то чтобы слабосилок, но и не самого большого таланта. А вот та паскуда, что тебя в детстве запечатала... Ото, крепкая гадина оказалась. И где только твоя мать её откопала!?

— А... а я разве... тоже? — неуверенно спросила Ольга, подходя к окну.

— Ты? — Баба Стефа обернулась и посмотрела на неё с горькой насмешкой. — Нет, девонька. Нет в тебе ни капли ведьмовской крови. Ни в тебе, ни в бабке твоей малохольной... В вас другое сидит…

Она вдруг сжала кулак и со злостью стукнула по подоконнику:

— Это ж надо было такое учудить! И мне ничего не сказала! Ни полслова! Понимала, дура старая, что закрою, не пущу! Так она с лесной курвой связалась. А той только дай в наши дела нос сунуть…

Глаза старухи гневно вспыхнули зелёным огнём, и Ольга невольно отшатнулась.

— Да что уж тут говорить, раз оно вон как вышло, — вздохнула Ильинична, разом поникнув. — Сделанного не воротишь. А Соломийка на том свете, думаю, радуется! Хорошая она была. Светлая. Знала бы ты, Лелька, сколько мы с ней горшков побили, сколько раз собачились на всё село…

— Из-за чего?

Баба Стефа коротко зыркнула на Ольгу, словно прикидывая, стоит ли рассказывать новоиспечённой наследнице о прошлом или повременить до поры. Но, видимо, решив, что эта самая наследница в выселке теперь надолго и деваться ей особо некуда, обречённо махнула рукой:

— Пойдём-ка на кухню. Посидим, чайку попьём. А то и чего покрепче! Отметим твоё возвращение!

* * *

Ведьма вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Ольга ещё немного постояла, переваривая услышанное. Затем нашарила на полу шлёпанцы, сунула в них ноги и зябко поёжилась. Подумав секунду, быстро стянула измятое за день платье, бросила его на кровать и натянула длинную мягкую футболку. Закуталась в плед.

И… уставилась на собственное отражение в бабушкином зеркале!