Там, где кончается асфальт

2.4

А будет ли? Зависит уже не от меня. Я сделала больше, чем могла. Я сделала больше, чем мечтала.

— Останови у подъезда. Я быстро…

Даже хорошо, что на единственной парковке возле дома свободных мест не оказалось.

— Маму пугать не хочу… Ты ж понимаешь…

Улыбнулась, глядя в его глаза в зеркале заднего вида. Выдохнула и открыла дверь.

— Я действительно быстро, так что можешь принять вызов, если будет… — А в сердце вдруг что-то замерло, а потом как ухнуло вниз, прямо в пятки. — Успею сбежать вниз, — сказала вслух, но скорее себе, чем ему.

Ему рогалики не к чему… Это мне почему-то приспичило его ими угостить. Побаловать… Нет, он давно не ребенок, да и не уверена, что в двенадцать его можно было так назвать. Дети из неблагополучных семей взрослеют рано. Увы…

Вниз сбежать надо успеть обязательно. И вверх. До этого — вверх… Третий этаж в девятиэтажке — забег меньше, чем на полминуты. Ключи не доставала — позвонила. Собрать рогалики в пакетик и выйти… Бегом!

Но не получилось даже войти. Я рухнула на маму, вцепилась ей в плечо — как не прокусила мамину кофту, не знаю. Сдержать рыдания не получилось — меня накрыло, как на кладбище, без спросу.

— Тома, ну хватит…

Хвататься за мамины плечи я больше не хваталась, но держалась за воздух в надежде нащупать дорогу в ванную.

— Тома…

Я не могла ничего сказать. Ледяная вода из ладоней ударила в лицо, точно пощечина.

— Как жив? Ну что ты такое говоришь… — слышался за спиной мамин голос.

Я что-то сказала, да? Вода продолжала течь из крана, а слезы — из глаз. Язык не ворочался — впитывал те слезы, которые отвергли глаза…

— Мам! — это был крик раненого зверя. — Собери рогалики в пакет. Пожалуйста!

Сколько времени прошло от глотка холодной водопроводной воды до последнего всхлипа, не знаю. Раковина впилась в живот. Руки — в волосы. Но рвать на себе я их не собиралась. Просто скрутила в пучок, убирая с мокрых щек.

— Мам, собери…

И чуть не полетела через порожек. Схватилась рукой за противоположную стену, чтобы не растянуться на линолеуме.

— Это для Егора…

Сказала четко, но лицо у матери осталось каменным. Я забарабанила кулаками по стене.

— Это его брат умер. Двоюродный. Он подбросил меня домой. Собери рогалики. Ему! Все!

Я метнулась обратно к раковине, снова плеснула в соленое лицо водой. Противные слезы! Да сколько ж можно! Откуда вы… Таким потоком!

— Мама, пожалуйста…

Я прижала махровое полотенце к лицу с такой силой, точно хотела запечатлеть на нем свой лик. Красный, ужасный… Настоящую рожу… Почти немолодой женщины. Очки, все мокрые, лежали в центре раковины, свалившись с моей головы.

— Мама, потом, все потом…

Я бросила в пакет последние два рогалика — на тарелке остались лишь следы от сахарной пудры. Снежок посреди лета. Встряска посреди спячки. Я даже как-то развод за развод не считала. У меня что-то более серьезное не выходило, чем личная жизнь. Жизнь матери. Без материнства оставалась жизнь только с матерью, вечно за что-то переживающей. А что-то, чего, по ее мнению, не хватало у меня для счастья. Не полного, но хотя бы половинчатого.

Мокрые солнцезащитные очки прыгали на носу, как подошвы сандалий по бетонным ступенькам.

Шаг, два — прыжок. Дверь! И за ней пустая улица. Серого хюндая след простыл. Я сунула руку в карман. Пусто — нет телефона. Может, хоть слово написал… Бежать вверх!

Но я стояла внизу, прижимая к груди пакет, полный рогаликов. Господи, как бабка с пирожками. Горячими…